Даурия - Константин Федорович Седых

и пули пробили стену близко от его головы, ему стало не по себе. Солдатам забава, должно быть, понравилась. Они стали просить о чем-то унтера. Тот выбрал кедровую шишку покрепче, поставил ее на шапку Лазо и, сбив ее выстрелом из револьвера с расстояния десяти шагов, оскалил в улыбке широкие зубы. Лазо стоял не шелохнувшись, с закушенными губами, глядя себе под ноги.

Вдоволь поиздевавшись над ним, японцы оставили его, наконец, в покое и ушли. Лазо поспешил к себе в лагерь.

Когда он рассказал о своем приключении, все решили, что оставаться в тайге больше нельзя. Рано или поздно японцы наткнутся на лагерь. Разбившись на три группы, все направились к линии железной дороги. Балябин и Богомягков пошли к Амуру. Они решили переплыть на китайскую сторону и оттуда выбираться в Забайкалье. Василий Андреевич и Павел Журавлев двинулись к разъезду Нанагры, где у Журавлева были хорошие друзья. А Лазо и его ординарец Виктор Попов, беззаветно преданный ему молодой казак из Шарасуна, направились в Рухлово, – там жил Агеев, машинист с бронепоезда.

Через четыре дня они очутились в Рухлове у Агеева. С первых же слов машинист сообщил радостную весть: Ольга была арестована, но за неимением улик освобождена и тоже находилась в Рухлове. В тот же вечер Лазо встретился с ней, и они стали думать о том, как пробраться во Владивосток. От Агеева им было известно, что творилось на станциях и в поездах. Пассажиров обыскивали и без конца проверяли у них документы белые офицеры. Всех вызывавших подозрение арестовывали, избивали, а некоторых расстреливали тут же, у поезда.

Долго они раздумывали, обсуждали различные планы, советовались с Агеевым. Однажды Лазо спросил у жены:

– Скажи, Оля, я хоть немного похож на китайца?

– Немного похож, – ответила Оля. – Разрез глаз у тебя чуточку косой. Только этого мало. Вот если бы тебе еще и усы и брови подбрить на китайский манер, тогда бы, глядишь, и за китайца сошел.

– Тогда попробуем рискнуть.

– Что это еще тебе взбрело в голову, Сергей?

– Видишь ли, – начал излагать Лазо свой план, – от Агеева мне стало известно одно весьма существенное для нас обстоятельство: белые снова ввели на Дальнем Востоке в отношении китайцев режим царского времени. В пассажирские вагоны китайцев не пускают, ездят они только в теплушках. Там их обычно битком набито, и никто на них не обращает внимания. Ни белые, ни японцы не заглядывают в эти теплушки… Не сделаться ли нам с тобой до Владивостока китайцами?

– Очень рискованно это, Сергей, – сказал Ольга. – Но если нет другого выхода, я согласна.

И они решили рискнуть. С помощью Агеева выбрали поезд, который отправляется из Рухлова ночью. Узнав, в какой теплушке едут китайцы, они благополучно забрались в нее и забились в самый угол на верхние нары.

За длинную дорогу не раз отодвигалась дверь теплушки, и в ней появлялись физиономии белогвардейских. Не потрудившись подняться в теплушку, офицеры тотчас же исчезали со словами:

– Ходек черт несет, – и дверь снова с грохотом задвигалась.

Лазо повеселел, с обычной для него общительностью вступил в разговоры с китайцами, и скоро у него в вагоне появилось немало друзей-собеседников. Но один раз ему пришлось пережить несколько очень тревожных минут. Это было в Хабаровске. По перрону разгуливали чубатые люди зверского вида с нагайками в руках из отряда дружка Семенова – атамана Калмыкова. Один из них заглянул в китайскую теплушку, потом спросил:

– Эй, вы, твари! Большевики у вас тут не прячутся?

– Больсевики нету, господин капитан, – дружно ответили сидевшие возле дверей и пившие чай китайцы.

Калмыковец постоял с минуту, плюнул им в котелок и с матерщиной задвинул дверь.

Через двое суток Лазо уже был во Владивостоке, где скоро началась самая яркая и значительная полоса в его до последней капли крови отданной народу героической жизни.

21

Лесная коммуна курунзулайцев находилась в диких дебрях тайги. От последнего охотничьего зимовья было до нее восемнадцать верст. На рассвете пятого сентября Флор Бородищев, младший брат которого Варлам, в прошлом учитель, был одним из организаторов коммуны, повел Романа и Федота в это верное пристанище для всех, кто не сдался на милость врагов в черную осень восемнадцатого года. По глухому переулку выбрались они из Курунзулая, переехали через заболоченную падь и двинулись прямо в ту сторону, где над зубчатыми лесными хребтами дымно краснели зажженные зарей облака. Тянувшийся с зари студеный ветер быстро прогнал одолевавшую Романа дремоту. Он закинул винтовку за спину, поднял воротник шинели к ветру правым боком, изредка взглядывая на маячившую впереди косматую папаху Фрола.

Верстах в десяти от Курунзулая Фрол свернул с колесной дороги на едва приметную охотничью тропу. Скоро тропа привела их к быстрой речке, полной острых камней и белой пены. За речкой тропа пошла петлять среди чернокорых лиственниц и обросших лишайниками валунов, потом круто полезла к вершинам горной цепи, где крутились сизые облака. На скользкой от инея крутизне пришлось спешиться и вести лошадей в поводу. Из-под копыт их непрерывной струей текли по тропинке мелкие камни и, подпрыгивая, летели более крупные. Тяжелый подъем одолели не скоро. Только в полдень очутились на перевале, где росли коренастые лиственницы, похожие на рыжие половые щетки, повернутые щетиной на юг.

– Отчего тут деревья такие потешные? – спросил Роман.

– А здесь, паря, – ответил Фрол, – девять месяцев в году такой ветер с севера задувает, что любой сук либо сломит, либо к югу повернет. Высоким деревьям он верхушки ломает, а раскидистые с корнями выворачивает.

На гребне перевала перед путниками широко распахнулась таежная даль. Унимая одышку, как зачарованный, глядел Роман на голубые хребты. Словно волны окаменевшего моря, тянулись они без конца и края во все стороны, сливаясь на горизонте с ясным небом. В прозрачной оранжевой дымке тонула на склонах ближайших хребтов тайга, тронутая охрой и киноварью, синькой и тушью. Серебряными щитками блестели в тайге озера, красными копями торчали утесы, опаленные солнцем. Трижды окликнули Романа Фрол и Федот, прежде чем оторвался он от зрелища, невыразимой радостью наполнявшего его душу. Много горького пережил он за последние месяцы, но не утратил горячей юношеской веры в жизнь. Снова, как в детстве, опахнуло его ветром счастливых предчувствий. Быстро поправив на коне седло и подтянув подпруги, он двинулся следом за спутниками, начавшими спускаться с хребта.

Спуск был опасным и утомительным. Лошадей опять пришлось вести в поводу. Седла, навьюченные мешками с мукой и печеным хлебом, сползали лошадям на шеи, свертывались набок. Приходилось все время поддерживать