Даурия - Константин Федорович Седых
С тех пор стали все время держаться настороже. Днем и ночью выставляли часовых, спали тревожно, прислушиваясь к каждому шороху. Охотиться уходили верст за десять от лагеря. Взятого с собой продовольствия осталось совсем мало. Пришлось питаться впроголодь. А тем временем начались заморозки. Днем дул с севера студеный, нагонявший тучи ветер. Ночью холода доходили до двадцати градусов, на реке появились ледяные забереги. Жить стало очень тяжело, но все старались казаться бодрыми.
– Я думаю, что оставаться нам здесь дольше нельзя, – сказал однажды Лазо Василию Андреевичу.
– Да, что-то нужно предпринимать, – согласился тот. – Зимовать здесь мы не можем. Я предлагаю связаться с рабочими ближайших приисков и попытаться с их помощью устроиться в рабочих поселках.
– А это идея! – сразу оживился Лазо. – Оттуда можно будет установить связь с партийными организациями Читы и Благовещенска. Я думаю просить подпольный комитет, чтобы некоторым из нас разрешили выбраться в город. На опыте этой жизни в тайге я, например, убедился, что в городе я буду в большей безопасности и сумею быть полезным партии в любой обстановке. Здесь же чувствуешь себя просто затравленным волком, от безделья лезет в голову всякая чертовщина, слабеет воля. Короче говоря, не хочу больше отсиживаться в этих дебрях, хочу в город.
– В город? – изумленно спросил Василий Андреевич. – Это легко сказать только. Слишком ты известный человек, Сергей. И в Чите и в Благовещенске найдутся люди, знающие тебя.
– А что ты скажешь о Владивостоке? – озорно прищурился Лазо. – Дикая мысль – правда? Ну а если вдуматься, она не такая уж дикая. Никому ведь не взбредет в голову искать меня в городе, битком набитом интервентами.
– Это, пожалуй, верно. Только как туда добраться?
– Над этим надо крепко подумать. Плохо, что я не один. Без жены было бы гораздо проще.
– Не думаю. Что одному, что вдвоем – одинаково трудно. А Ольга тебя не подведет, обузой не будет. Смелая она у тебя и решительная. Может случиться, что своей хитростью и сообразительностью она выручит тебя в самый опасный момент.
– За нее мне страшно, Василий Андреевич. Если попадемся в руки белогвардейцам, поплатится она из-за меня жизнью.
– Не вздумай, Сергей, сказать ей об этом. Ольга знает, кого полюбила и за что. Ей не нужна твоя жалость. Этим ты просто оскорбишь ее как товарища и друга.
Лазо поглядел на Василия Андреевича так, словно видел его впервые, и ничего не сказал.
Вечером командиры посовещались и решили отправить связных в Благовещенск и Рухлово. Ехать согласились Ольга и еще три человека. Лазо проводил их до зимовья Шкарубы, запасся там продуктами и отправился обратно в лагерь. За плечами у него был мешок на ременных лямках, в карманах стеганки две гранаты, за пазухой – револьвер. Возвращался он другой, менее опасной, как ему казалось, дорогой. Одетый в облезлую шапку-ушанку, рыжие ичиги с чужих ног и стеганку, подпоясанную красным кушаком, походил на самого обыкновенного деревенского парня.
В тайге он набрел на зимовье, возле которого сушились рассыпанные на земле кедровые шишки и целый ворох уже очищенных орехов. Это была стоянка шишкобоев – людей, занимавшихся кедровым промыслом. Лазо заглянул в зимовье, но оно оказалось пустым: шишкобои были в лесу.
Выпив из стоящего на столе котла кружку еще теплого чая, он собрался уходить, но в это время вблизи послышалась нерусская речь. Он взглянул в окно и увидел подходивших к зимовью японских солдат. Шли они цепью с винтовками на изготовку. Это была верная гибель. Сопротивляться в таких условиях было бесполезно. Оставался один-единственный выход: выдать себя за шишкобоя. Лазо быстро огляделся, ища в зимовье место, куда бы мог спрятать наган и гранаты. Решение пришло мгновенно. В матице, на которой держался потолок, была широкая выемка, заметная с пола только для высокого человека. Лазо легко дотянулся до выемки и положил в нее свой револьвер и две гранаты-лимонки. Затем, потирая кулаками и позевывая, вышел из зимовья.
– Руки вверх! – скомандовал по-русски широколицый, с реденькими усами японский унтер-офицер, наставляя на него револьвер.
Лазо поднял руки. Японец быстро обшарил его карманы и начал допрашивать:
– Борсевик?
– Нет, не большевик.
– Кто есть?
– Крестьянин я, орехи бью здесь.
– Из какой деревня?
– Из Березовки, – вспомнил Лазо название ближайшей деревни.
– Проводник! – крикнул японец. – Ты узнаешь этот муззик?
И тут только Лазо заметил среди японских солдат пожилого крестьянина в серой сермяге и с подожком в руке. Глаза их встретились, и Лазо с замиранием сердца ждал, что скажет крестьянин.
– Знаю я этого парня. Наш он, – сказал тот, глядя мимо Лазо.
Все перерыли и перевернули японцы в зимовье, разыскивая оружие. Унтер светил карманным фонариком, солдаты шарили клюкой под нарами, в запечье, тыкали штыками в мешки с орехами, заглянули даже в кадушку с водой. Несколько раз казалось Лазо, что они вот-вот увидят выемку в матице, что они уже видят ее. Сам он хорошо видел ее благодаря своему высокому росту. Неоднократно приходило ему в голову – кинуться в дверь, сбить стоявшего там солдата, бежать в тайгу, и лишь огромным напряжением воли сдерживал он себя от этого искушения.
Определив по количеству лежавшей на нарах одежды, что в зимовье живет не один человек, унтер спросил:
– Твоя один?
– Нет, нас тут много. Все уши в лес, орехи бьют.
– А почему твоя нет?
– Я принес мешок с шишками. Если бы вы не задержали, тоже был бы сейчас в лесу.
Ничего не найдя, японцы вывели Лазо из зимовья, и унтер сказал ему с коварной улыбкой:
– Твоя беги в лес, зови всех. Наша будет ждать.
Но Лазо понял, что этого делать не следует. Японцы могли застрелить его, если бы он побежал. Поэтому, стараясь казаться совершенно спокойным, он равнодушно проговорил:
– А чего из звать-то? Сейчас сами придут.
– Раз не хочешь, тогда наша убивай будет тебя, – сказал унтер и приказал поставить Лазо к стене зимовья.
Солдаты отступили шагов на двадцать от стены и по команде унтера подняли винтовки на прицел. Лазо видел по их веселым лицам, что они просто хотят попугать его. Но когда грохнул залп
