Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Присматривались друг к дружке: у которой ягушка богаче, у которой платок новый, а кто уже совсем обнищал. Ясак и водка делали свое черное дело: истертые старые ягушки, малицы и одутловатые лица говорили сами о себе.
Жизнь людей менялась быстро. Лучше это было или хуже, никто не мог ответить, только каждый выбирал свою тропу жизни сам.
Вчерашняя беднота, пристроившись возле русских, не промышляла в лесах, не кочевала, разве что рыбу ловили. Устраивались мыть полы в церкви, в лавках купцов. Кто товар самый разный в магазин с баржи помогал перетаскивать – за это и немного продуктов, чтобы не умереть с голоду, и новый платочек для жены могли заработать. Теперь они довольствовались малым. При них, оказавшись рядом, прибывшие с малых гортов говорливые женщины умолкали, мужчины переводили разговор на другие темы. Все потому, что некоторые доносили сказанное слово лесных людей в церковь и тому, кто их просил об этом.
Некоторые из хантов, осевших в Кушевате, стали священнослужителями. Появились и мелкие предприниматели, что промышляли скупкой рыбы и мяса. Многое в жизни менялось.
Само действо в церкви женщин интересовало меньше, чем мужчин, потому они ворчали неизвестно на кого:
– Чего столько времени стоять с детьми в душном Священном доме? – переговаривались между собой женщины.
Икону Богородицы для удобства женщин оформили у входа. Ни одна не двигалась дальше порога в Священном доме, даже если бы их плетьми отстегали, они бы не пошли дальше.
«Священный дом – он на то и святой, чтобы поганой женщине по святости ногами не топтаться», – сердилась мужская половина, когда их впервые после крещения хотели ввести в храм вместе с женщинами. Развернувшись у порога, мужчины тогда расселись у входа в церковь. «Ну окрестили их, пусть играются, – злобно шипели мужики. – Крестик не мешает на шее! Что есть он, что нет. Прежде чем кланяться Великому Тураму, можно снять: никто не видит. Будут хоронить родные, провожать в последний путь – крестик снимут с шеи и отдадут на память внукам».
Вот только никто – ни женщина, ни мужчина – не пойдет против древних законов. Никто не будет рушить собственную жизнь ради чьей-то глупости. Боги решили, что женщине нельзя появляться в святых местах – там, где молятся мужчины. В лесах, на святилищах женщина никогда не показывалась: мужчины сами молились за свои семьи. Женщина сидела дома. А тут к самому богу подходить у святилища! Где это видано? Разве можно мужчине молиться у ног женщин?
– Мы не войдем в опоганенную церковь!
Церковным служителям пришлось полностью очистить церковь: каждый уголок обошли с кадилом, везде поставили свечки. Решили этот вопрос дипломатически: женщины все же входили в Священный дом, так как молиться необходимо, но некоторые иконы повесили у порога – в маленьком пристрое при входе в храм. Сколько бы женщин ни входило в церковный пристрой, они находили пятачок, где им стоять. Ни одна из них не поднимала глаз в сторону открытой двери в церкви, где молились мужчины: разве можно женщине заглядывать в душу Бога?
К Матери Божьей, что обнимала сыночка, прикладывались все женщины. С благоговением, со звучными поцелуями матери множества детей прикладывались губами к иконе у самого краешка. По очереди целовали, и кланялись, и кланялись благодарно трижды, по хантыйским традициям кружась по ходу солнца. Каждый поклон сопровождался перезвоном накосных и нагрудных украшений. Вряд ли где еще били бесчисленное количество поклонов Богородице, именно таких – бескорыстных, с открытой душой молящихся матерей.
Служители церкви старались не замечать неподобающих действий диких прихожанок. Женщины, одетые в оленьи и шубы-ягушки, молились точно так же своей Богине Калтащь, как сегодня перед иконами церкви. Для чего кому-то знать, какой божьей Матери их молитвы приходили раньше? Главное для церкви, чтобы молитвы звучали приличным благолепием, а не дикарски у горящих костров в глухих лесах. Оставив щедрые поцелуи иконе Божьей Матери, шумные женщины разворачивались по солнцу к выходу и покидали Священный дом русских.
В общей массе церковь не стала родным пристанищем и через сто лет.
Мужчины чувствовали себя свободно. Кое-кто снимал верхнюю одежду на улице и аккуратно укладывал на свои нарты под пристальным взглядом жен. Другие при входе в церковь скидывали малицы в общую кучу. Пока все собирались, мужская половина закладывала за губу горький табак, а то и просто нюхала его, ожидая соседей. Богатые главы родов пробирались ближе к центру храма. Служащие церкви морщили носы от жгучего запаха табака, едкого дыма костров, вонючих подолов малиц из собачьих шкур, но учтиво приглашали к службе.
После молитвы в Священном доме мужчины безошибочно находили свою малицу и, выскочив на свежий воздух, направляли оленьи упряжки к намеченной цели. Кто-то стремительно мчался с женами и детьми в местную лавку купца Карпова – закупить водки, продуктов. Женская половина высматривала яркие украшения, ткани да шелковые, украшенные яркими цветами платки.
Женщин волновал один вопрос: какой товар нынче привез купец Карпов ики или Шахов ики? И у того, и у другого жены были из хантыйских родов. К этим купцам шли, как к родственникам. Да и купцы принимали свою родню с чаем, пирогами и подарками. Законы гостеприимства в те давние времена были строги, иначе все водоразделы да лесные угодья были бы закрыты для пользования зятьев. Остальные шли к Булатникову. У других в Кушевате тоже были знакомые и родственники – ничего, что не купцы: любой зять всегда почитаем народом.
Нуптан ики с женой уже давно ушли в иной мир – мир мертвых. Теперь его сын Вулыкуртан ики со всей семьей торжественно направлял оленью упряжку к дому Гудкова. Покинула этот мир и сестра старшины Ивана с Нуптан ики – Вуртывешпинэ. Уж как
