Сборщики ягод - Аманда Питерс

Я сидел молча, с укутанными в старое одеяло истончившимися ногами, и над моей чашкой чая поднимался пар.

– Наверное, ты права.

– Не «наверное», а права. – Она отхлебнула из чашки, крепко прижав свободную руку к груди, чтобы сохранить тепло. – И чья бы корова мычала, Джо. Сам-то бросил семью, забыл? А папа дурачил каких-то болванов, чтобы нам было что есть.

Бо́льшую часть дня мы с папой водили тех американцев по тропе и по лесу, но не видели ничего, кроме кроликов, нескольких змей и одного дикобраза, к которому приближаться не стали. Солнце уже потихоньку уплывало на запад, когда папа остановился и показал им оленя. Белые подняли ружья, но так ни разу и не выстрелили. Олени пугливы, а они постоянно болтали. Папе приходилось то и дело напоминать им, чтобы вели себя тихо, поворачиваясь к ним с прижатым к губам пальцем. К тому же они еще и привередничали. Перед нами была отличная здоровая олениха, но им хотелось добыть рога.

Когда мы пришли в хижину, состоявшую из одной комнаты со старой печкой и нарами, на небе уже сияли первые звезды. У печи стояли четыре койки, и еще одна у противоположной стены, с простыней, которую можно было задернуть, как занавеску. Хижину построил мой прадед и передал по наследству потомкам. Он уже давно умер, и я его никогда не видел, но за длинные зимы, когда он жил здесь неделями, охотясь и ловя кроликов, вырезал на стенах рисунки. В ту первую ночь в хижине я лежал на нашей с папой узкой кровати и водил пальцам по грубым контурам бобра, деревьев, самой хижины и вырывающихся ниоткуда языков пламени. Коряво вырезанная звезда напомнила мне о том, как мы с Рути лежали рядом на одеяле и смотрели на звезды, медленно ползущие по небу над штатом Мэн.

Мне было прекрасно слышно американцев – от них меня отделяла только простыня, – но я не прислушивался к разговору. Папа сидел в углу, строгал деревяшку и подкидывал в печку дрова. Еще он разливал, не бесплатно, свой самодельный виски. Деньги он требовал вперед, и чем больше они пили, тем больше наливал. Сам он прихлебывал из чашки, через каждые несколько глотков добавляя немного воды. И только когда американцы уже собрались укладываться спать, папа достал свою скрипку и сыграл им. После этого они снова потребовали налить.

– На новые ботинки вам, ребята. – Гости отключились, и папа пересчитал американские деньги.

На следующее утро, хотя проспали всего два или три часа, папа разбудил их, сварил кофе и поджарил на старой печке бекон. Меня он послал на озеро за водой, чтобы было чем умыться. Утро выдалось ясное и прохладное, и погружать руки в оловянную озерную воду было приятно, она словно оживляла. Помыв лицо и подмышки, как учила мама, я отнес два чайника в хижину. Налил американцам воды и раздал аспирин от головной боли. В хижине стоял чад бекона и спертый запах немытых мужиков, набившихся в тесное помещение. Когда аспирин подействовал и гости съели свой завтрак, мы снова отправились в лес.

Ближе к концу дня они подстрелили оленя. Тогда я впервые в жизни столкнулся с бессмысленной расточительностью. Они собирались отрезать голову, а остальное бросить. Тушу забрал папа, и мы отвезли ее тете Линди, которая освежевала ее и разрубила на куски. В тот день я научился держать фотоаппарат. Своего у нас не было, но был у одной из маминых сестер. Вот почему у нас есть фотографии. У мамы осталось фото, где мы еще вместе – Рути стоит рядом со мной и щурится на солнце. Это единственное фото всех нас семерых висит посередине стены, отдельно от остальных. Фотоаппарат оказался тяжелее, чем мне казалось, и я трясся от страха уронить его. Мужчины стали позировать: присели на корточки рядом с мертвым животным и каждый ухватил его за рога. Они захотели, чтобы папа снялся вместе с ними, и он встал сзади, сжав губы тонкой прямой линией, с серьезным лицом, сложив руки на груди, как индеец на старой фотографии. При нажатии на кнопку спуска аппарат щелкнул, и я перепугался, решив, что сломал его. Я выронил его, и он с глухим стуком упал на землю. Один из мужчин бросился ко мне.

– Ах ты засранец черножопый, не дай бог сломал.

Папа возник между нами прежде, чем американец успел меня схватить, поднял фотоаппарат и отдал ему.

– Это хороший, – сказал он на своем фальшивом ломаном английском. – Это хороший.

Так и было. Фотоаппарат не разбился. Они сделали еще несколько кадров, но уже без папы на заднем плане, и больше не давали мне держать злосчастный аппарат.

– Это же ты все сделал – чего они так радуются? Они же вообще ничего не делали, – прошептал я и, вытянув длинный стебель травы, сунул его в рот и раздавил зубами сладкий черенок.

– В этом мире есть вещи поважнее, чем хвалиться заслугами, Джо.

На следующий день мы ехали обратно домой в тишине. Листья почему-то уже показались мне не такими яркими, а дорога – длиннее и не такой интересной. Когда мы подъехали к дому, думаю, пикап еще не успел полностью остановиться, а я уже выскочил, понесся к дому и вбежал внутрь, захлопнув за собой дверь. Я обхватил маму руками, так что Мэй пришлось меня отцеплять.

– Господи, Джо. Тебя не было три дня. Что ты как маленький.

Мэй схватила меня за руку и оттащила к раковине, чтобы как следует отмыть. Они со мной нянчились, хотя мне было уже пятнадцать. Не стану врать и утверждать, что это меня задевало. Мэй уже грела воду, когда вошел папа с олениной, упакованной, чтобы убрать ее в подвал, в морозильник. Я не знал других индейских семей, у которых был бы подвал, не говоря о морозильной камере. Мистер Эллис отдал нам свой старый морозильник, сказав, что он сломан, но папа привез его домой и возился с ним, пока тот не заработал. Теперь он стоял в подвале на деревянных подставках, потому что после каждого дождя там появлялась вода.

– Здравствуй, любовь моя, – папа поцеловал маму в щеку. – И, пока ты не спросила, – Джо очень здорово помогал.

Он задержался, чтобы вложить мне в ладонь долларовую бумажку, а потом затопал по лестнице вниз, в темный, пахнущий плесенью подвал.

– Ха, посмотрите-ка на него, – насмешливо фыркнула Мэй, а мама поцеловала меня в макушку.

Тот доллар до сих пор хранится у