Сборщики ягод - Аманда Питерс
– Хочешь поехать в этом году?
Я открыл конверт, прочел написанное каллиграфическим почерком письмо, и сердце мое едва не выпрыгнуло из груди. Чарли устроился работать маляром, а Бен распрощался с ягодными полями три года назад, уехал в Бостон и не вернулся – но он всегда говорил, что с папой в лесу было здорово.
– Работа легкая, а платят хорошо. – Папа замолк и, отогнув тонкую ветку, отломал ее. – Раньше, когда я был в твоем возрасте, таким, как мы, было труднее найти работу, только поездками и зарабатывали на еду.
Мы уехали через два дня: мама стояла у крыльца и махала одной рукой, другой прикрывая глаза от солнца.
К концу октября наступают холода. По утрам даже дома, пока не разведешь огонь, виден пар от дыхания. Но это еще совсем не то, что серый унылый ноябрьский холод. Наверное, из-за деревьев, пламенеющих оранжевыми и красными листьями, кажется немного теплее. Мне больше всего нравились те, что вспыхивали золотом в лучах солнца. Когда мы проезжали мимо, я опускал стекло, наклонял голову и щурился, стараясь заставить их гореть еще ярче. Мы ехали по старой дороге целый день. По новой трассе было бы быстрее, но скучно – кругом сплошные поля, ни изгибов, ни поворотов. Вдоль старой дороги росли леса и сады, стояли ларьки, где мы останавливались попить яблочного сока или воды, а ветхие мосты над безмолвно убегающими вдаль реками тряслись и гремели под колесами машины.
К тете Линди мы приехали как раз перед ужином. Это была папина сестра, старше его на одиннадцать месяцев, очень толстая – иначе не скажешь. Она обняла меня так крепко, что я едва не утонул в подушках ее тела, но все же, задыхаясь, вынырнул на поверхность. Она делала вкуснейшее жаркое из оленины, а в ее доме, хоть и маленьком, всегда было тепло и уютно. Когда-то она была замужем за «никчемным белым» – как тетя называла его, выпив «наперсточек» виски, – но в один прекрасный день он просто взял и ушел. Умыл лицо, надел ботинки и оставил ее одну с тремя детьми. Не знаю уж, стал он никчемным до того, как ушел, или после. Она никогда не рассказывала о том, что происходило до, только о том, что было после того, как он ушел и не вернулся. Через год после его ухода тетя Линди взяла все оставшиеся фото и выстелила ими пол в сортире.
Нам с папой отвели большую кровать во второй спальне. Двое ее детей жили отдельно, а третий погиб на лесоповале за пару лет до моего рождения. Забравшись в постель, я долго слушал приглушенные голоса отца и тети через стенку из сосновых досок, пока не заснул. На следующее утро они оба жаловались на головную боль и пили такой крепкий черный кофе, что, клянусь, от одного запаха у меня слезились глаза. Когда мы наконец отправились в путь, набив мешки остатками подсохшего хлеба, копченым мясом и яблоками, я видел, как папа отдал тете несколько купюр, и, хотя и поспешил отпрянуть от двери, чтобы уклониться, еще несколько часов чувствовал у себя на лбу поцелуй тети Линди.
Тетя Линди жила недалеко от тропы, которая вела в лагерь. Папа повернул на неприметную грунтовую дорогу и, проехав минут пять, свернул на обочину и остановил машину. Я огляделся по сторонам, но ничего не увидел.
– Где мы?
– У начала тропы.
Он взял свой мешок из кузова и привязал к нему скрипку. Я тоже схватил свой мешок и посмотрел вверх на деревья, тихие и неподвижные в то безветренное утро. Папа перешагнул через неглубокую канаву и раздвинул траву. Я пошел следом, касаясь руками покрытых утренним инеем листьев.
– Тут есть тропа? – усомнился я.
– Если знаешь, где ее искать. Надо утоптать немного к их приезду.
Мы шли вперед минут двадцать, раздвигая траву и приминая ее ногами, пока не вышли на узкую тропинку, начинавшуюся от опушки леса и уходившую вглубь.
– Вот тропа, – папа подмигнул, и мы развернулись и пошли обратно к дороге, ждать американцев. – Я ходил по ней столько раз, что и не сосчитать. Лагерь устроил твой дедушка. Я всегда его найду.
Когда я окончательно вернулся домой после того, что сделал уже новый мистер Эллис, мы с Беном попытались отыскать ту тропу и дойти до папиной хижины, но прошло слишком много времени, и узкая лесная тропа заросла травой. Мы останавливались на обочине, наверное, больше десяти раз, уверенные, что приехали на то самое место, но тропу так и не нашли и уехали расстроенные. На обратном пути мы проехали мимо дома тети Линди, давно заброшенного и полуразвалившегося. Крыша просела, окна выбиты, лишь осколки стекол торчат из гниющих рам. Огород зарос травой и сорняком, порадовало лишь, что руину обвил красивый плющ.
Когда американцы наконец приехали, их оказалось трое – привез их уродливый мужик по имени Харрис, представившийся координатором тура. Получив несколько американских купюр, он отбыл, подняв облако пыли и пообещав вернуться за ними на следующий день после заката. Папе они пожали руку, а меня удостоили лишь косыми взглядами. Папа говорил с ними по-микмакски, делая вид, что плохо знает английский, и объяснялся лишь отдельными словами, избегая связных фраз. Тропа, олень, грязь, ночь, еда и виски. Мне было велено помалкивать, ибо все известные мне слова по-микмакски, которым научила меня Мэй, можно было пересчитать на пальцах рук. А если я произносил их, даже вполголоса, то получал подзатыльник от мамы, если она слышала. Это совершенно точно были не христианские слова.
– Если говорить по-нашему здесь в лесу, они дают больше чаевых. Не нужно, чтобы это что-то значило, лепи что угодно, – шепнул он мне, когда они не слышали.
Мне было тяжело переварить это – что папа унижался перед ними.
– Люди ведут себя иначе, когда от них кто-то зависит, – сказала Мэй однажды утром, когда я сидел у своего пня и смотрел на восход солнца. В тот раз она осталась со мной, и мы говорили о тех временах, когда еще не знали ничего о жизни. – Тебя ведь кормили, разве нет? И в школу ты ходил, а? Не то чтобы из этого был какой-то толк, но возможность тебе
