Сборщики ягод - Аманда Питерс
Папа даже не шелохнулся.
– Попробуй только забрать кого-то из моих детей, и я тебя застрелю.
Мистер Хьюз переступил с ноги на ногу. Шляпу он держал в руках, и его лысая голова покраснела от холода.
– Ну-ну, спокойно.
– Убирайся с моей земли, немедленно. – Папа не повышал голос.
– Видишь ли, у меня распоряжение забрать их всех, Льюис. Я пытаюсь проявить сострадание, найти компромисс.
Папа сделал шаг назад, поднял дробовик, передернул затвор и прицелился в мистера Хьюза.
– Убирайся с моей земли, немедленно. Или не вернешься сегодня домой к семье.
Мистер Хьюз медленно поднял руки над головой и попятился назад, к машине.
– Надеюсь, ты об этом не пожалеешь, – он открыл дверцу и скользнул внутрь, все еще держа руки над головой, а папин дробовик был по-прежнему направлен на него.
– Не беспокойся, не пожалею, – ответил папа, а мистер Хьюз нажал на газ, и из-под колес полетели снег и грязь. Папа опустил дробовик и отдал его маме, которая, дрожа от страха и холода, ушла в дом. Папа повернулся к лесу и стал звать нас по именам.
Через несколько недель, когда папа с Беном охотились на оленей в лесу, пришло письмо. Мама прочла его, поцеловала листок и заложила его за обложку Библии. С тех пор мы больше не видели мистера Хьюза, а я еще много лет вспоминал про этот день как про отличную игру в прятки, в которой я остался победителем. Остальные затаились за стволами сосен или забежали за туалет. Я же забрался внутрь сухого клена – прямо внутрь! И сидел там, пока папа не выкрикнул мое имя. Даже Мэй оценила мою сообразительность. Много лет я считал это одной из своих величайших детских побед. Но со временем воспоминания стерлись, до тех пор, пока, вернувшись домой, я не открыл мамину Библию. Письмо уже пожелтело и испачкалось, и события того дня описывались в нем совсем не так, как я помнил. Но это уже не имело никакого значения. Власти согласились оставить нас в покое, поскольку мы жили не в резервации, а наша земля законно принадлежала папе. Мне это показалось странной причиной. Взамен они перестали посылать нам по два доллара на ребенка для покупки школьных принадлежностей. Я сунул письмо обратно, в книгу Левита, на то же самое место, куда его положила мама.
Поскольку мы пропустили сбор яблок, папе пришлось найти другую работу. В любой другой год после сбора яблок и до самого Нового года он занимался ремонтом дома, чинил все, что нужно было починить до снега и до начала сезонной работы – зимой папа валил деревья и снимал с них кору на лесопилке. Но в ту осень, сразу после того, как я выиграл в прятки, папа решил спилить мой клен. «Это опасно, Джо, – сказал он, когда я стал ныть. – Может случиться беда». На этом разговор и закончился. Пень сохранился до сих пор – круг из колец, побитых временем и погодой. Когда боль не дает мне заснуть, Мэй заваривает мне чашку крепкого чая, усаживает в садовое кресло рядом с этим пнем и укутывает в одеяла, чтобы я мог смотреть на восход солнца. Но тогда, ребенком, я разозлился. И разозлился еще больше, когда папе пришло письмо.
Такие письма с просьбами приходили папе и раньше, но последнее время он пересылал их людям помоложе, которые жили рядом с его сестрой, моей тетей Линди. В письме сообщалось, что группе богатых охотников из Америки требуется «настоящий индейский проводник». Охотники обычно приезжали поздней осенью, одетые в новейшее охотничье снаряжение, и при деньгах. Как говорил папа, им хотелось «впечатлений», что означало, что папа водил их по лесу в поисках оленя. Папа сложил письмо и посмотрел через стол на маму.
– Пожалуй, поеду. Раз мы пропустили сбор яблок в этом году. – За столом стало тихо. Звяканье вилок прекратилось, и все перестали жевать. Никто не шевелился, и папа, сделав глоток, продолжил: – Немного денег не помешает, пока не началась работа на лесопилке.
– Да, пожалуй. – Мама потянулась за солью.
– А можно мне с тобой? – В возбуждении я задрожал и уронил вилку, и кусок морковки перелетел через стол и плюхнулся в стакан с водой Мэй. Она выловила его и бросила в меня.
– Мэй, прекрати. И, Джо, ты еще слишком мал… Маме ты нужен здесь. В этом году возьму с собой Чарли.
– Ура! – Чарли выбросил вверх кулак, а я хмуро посмотрел на него. Папа обычно брал с собой Бена, а теперь Чарли. Я боялся, что он состарится прежде, чем наступит моя очередь. Забавно, какими старыми кажутся родители, когда ты сам ребенок. Бену тогда было четырнадцать, а Мэй двенадцать. Чарли в ту осень исполнялось одиннадцать, а мне только-только стукнуло семь. Рути исполнилось бы пять в декабре. Тем не менее я был уверен, что родители уже старые, хотя на самом деле они были почти вдвое моложе, чем я сейчас.
– Да ты не переживай, Джо. Придет и твое время. – Мама улыбалась мне через стол. – И не стремись побыстрее вырасти.
Каждый год слыша, что мое время еще придет, я злился все сильнее. И лелеял эту горечь в себе восемь лет подряд, до осени, когда мне исполнилось пятнадцать. Мы только что вернулись с полей у Девятки, где жили и работали все лето. Землей по-прежнему владел мистер Эллис. Теперь он стал толще и совершенно облысел, но по-прежнему оставался противным, как дохлый скунс. Из-за какой-то «подагры» он больше сидел дома и редко выезжал в поля. А если и появлялся, то не вылезал из кабины пикапа. В свободное время мы по-прежнему расспрашивали всех вокруг и по-прежнему заглядывали в лицо каждой девочке, которую встречали в магазине и на проходившей летом ярмарке. Мы искали карие глаза Рути, рот с опущенными уголками губ, ее ветхое платьице и отсутствующий взгляд. Мы искали лицо нашей мамы – об их сходстве до сих пор вспоминали у костра. Но с каждой нашей поездкой в Мэн Рути все отдалялась и отдалялась. В октябре на наши поля возвращались сборщики яблок, и с их приездом горе, придавливавшее маму в Мэне, чуть отступало.
Через несколько дней после того, как сборщики яблок уехали,
