Природа хрупких вещей - Сьюзан Мейсснер

центре, замечаю, как некоторые злобно смотрят на китайцев с длинными косичками, падающими им на спины.

Думаю, я могу быть счастлива в Сан-Франциско, и хочу, чтобы ты не волновалась. Мартин — довольно закрытый человек, но, возможно, со временем между нами возникнет привязанность, а я, как тебе известно, не тороплюсь. Если Мейсон свяжется с тобой, пожалуйста, передай ему, что я не держу на него зла за то, что он бросил меня в Нью-Йорке. После его отъезда мне пришлось нелегко, но теперь я с радостью исполняю роль матери Кэт, тем более что, скорей всего, другого ребенка у меня никогда не будет.

Передай братьям, их женам и малышам, что я всех их люблю. Я скучаю и часто думаю о тебе, и очень благодарна, что ты разрешила мне взять с собой старую тетрадку отца, в которой он записывал слова. Я знаю, что ты очень дорожила ею. Каждое утро я заглядываю в нее и выбираю какое-нибудь слово. Сегодня выбрала «ренессанс». То есть «возрождение». Именно такое у меня сейчас состояние, мама, — будто я возродилась. Наконец-то я чувствую, что мне выпал шанс начать все сначала.

Я нередко жалела, что нельзя повернуть время вспять и многое сделать иначе, но, может быть, лучше уж начать жизнь с чистого листа, нежели возвращаться назад и надеяться, что тебе хватит мужества и мудрости поступить иначе.

Прошу тебя, мама, порадуйся за меня…

***

Мы с Кэт отправили по почте запоздалое письмо моей матери — то самое, что я переписывала раз пять, — и теперь возвращаемся домой. Начинается дождь. Мы понимали, что можем угодить под ливень, но все равно вышли из дома, потому что у меня не было почтовых марок, а Мартин все ящики письменного стола в библиотеке держит на запоре. Я это знаю, потому как пыталась их выдвинуть — не из любопытства: просто дни тянутся медленнее, когда Мартин бывает в отъезде, и однажды я подумала, что нам с Кэт надо бы навестить миссис Льюис, раз уж она приглашала нас в гости. Только вот я не знала, как найти к ней дорогу. Я надеялась отыскать ее адрес среди бумаг Мартина, но стол был заперт. В другой раз я хотела взять одну из авторучек Мартина, поскольку в моей кончились чернила, а стол опять оказался заперт. Я опустилась на стул недоумевая: деньги, если Мартин решил хранить их дома, он держал бы в одном из выдвижных ящиков, так зачем запирать все до единого? Совершенно очевидно, что он никому не хочет показывать их содержимое. Что еще он может прятать в столе, кроме документов, касающихся его работы, приходно-расходной книги и, может быть, пары банковских книжек?

Я спросила его про стол, когда он вернулся домой. Объяснила, что в его отсутствие мне понадобилась авторучка, так как в моей закончились чернила. Однако Мартин в том никакой проблемы не усмотрел: заявил, что мне нет необходимости заручаться его одобрением по поводу каждой пустячной покупки. Если понадобились чернила, значит, я иду в магазин канцелярских товаров и на деньги, что он дает мне на расходы, покупаю любые чернила, какие захочу. Он мне доверяет.

Сегодня, сообразив, что мне нужна марка, — надо же наконец отправить письмо маме, — я опять полезла в его письменный стол, рассчитывая на удачу: вдруг ящики не заперты и в одном из них лежат почтовые марки. Увы, Мартин не забыл их закрыть на ключ, и мы с Кэт потащились на почту под затянувшими небо свинцовыми тучами.

Полагаю, желание Мартина сделать письменный стол исключительно личной территорией вообще присуще мужчинам. Но мне о том трудно судить: у папы письменного стола не было.

Спустя час мы возвращаемся, снимаем верхнюю одежду, и тут я замечаю маленький конверт, который был опущен в прорезь на двери и теперь лежит на коврике у входа. Вообще-то, первой на него обращает внимание Кэт. После того как я пообещала сшить одежду для кукол из тех старых нарядов, что ей малы, она наконец-то стала носить купленные платья. Шурша юбками, которые будто шепотом спрашивали: «Что это?», Кэт наклонилась и подняла конверт.

— Милая, открой письмо, пожалуйста, и мы посмотрим, от кого оно.

Я вешаю наши плащи, наблюдая, как Кэт осторожно вскрывает конверт, запечатанный воском с оттиском монограммы «Э». Она разворачивает вложенный в него единственный листок и подает мне. В верхней части значится: «Элизабет Рейнолдс». Чернила сверкают, как бронза. Я вслух читаю записку:

Дорогая миссис Хокинг. Если вы принимаете гостей, мы с Тимми очень бы хотели навестить вас сегодня после обеда, в половине третьего, и лично засвидетельствовать свое почтение. Мы бесконечно рады, что вы теперь наши соседи. Мы зайдем ненадолго! Если время неподходящее, просто пошлите записку в дом прямо напротив вашего, и мы условимся о встрече на какой-нибудь другой день.

Искренне ваша, Либби Рейнолдс.

— Мы принимаем гостей? — Я смотрю на Кэт, не в силах сдержать расплывающуюся на лице улыбку. Живем здесь почти месяц, и вот наконец-то я познакомлюсь с соседкой! Восторгу моему нет предела.

Кэт лишь моргает, таращась на меня.

— У нас будут гости, дорогая!

Весь следующий час я бегаю из комнаты в комнату, проверяя, нет ли где паутины, все ли столы блестят, не лежит ли где пыль. Но я только и делаю, что целыми днями слежу за порядком в доме и занимаюсь Кэт, — других дел у меня нет, так что в комнатах чисто, но я все равно прохожусь по поверхностям метелкой из перьев. За несколько минут до половины третьего ставлю на маленький огонь чайник, надеясь, что уговорю миссис Рейнолдс выпить с нами чаю. Затем поправляю ленты на голове Кэт и со своего лица убираю назад волосы.

Наверное, не следует торчать у двери, решаю я и обращаюсь к Кэт:

— Не возражаешь, если мы с тобой посмотрим книжки, пока ждем леди из дома напротив?

Взяв в руки по книге, мы усаживаемся в гостиной. Кэт, как и я, прислушивается к шагам на крыльце. Звенит звонок. Я заставляю себя не спешить. Встаю со стула степенно, как настоящая леди, принимающая гостей, а Кэт вскакивает на ноги.

— Готова? — спрашиваю я. Девочка кивает.

Мы идем в холл, я отворяю дверь. Небо чуть просветлело, улица и листва на деревьях блестят.

На крыльце стоит женщина. На ней восхитительное зеленое платье с отделкой кремового цвета. Одной рукой она придерживает маленького мальчика, в другой у нее тарелка, прикрытая льняной салфеткой. Она шире