Распознавания - Уильям Томас Гэддис
— Что такое герой? спросил он неожиданно, отстраняясь и поднимая на нее взгляд.
— Герой? переспросила она. — Герой — это тот, кто с неугасаемой преданностью служит чему-то превыше себя самого.
— Но… откуда он знает, чему служить? спросил Уайатт, стоя перед ней и потирая чумазые ладошки.
— Настоящему герою не приходится задумываться. О долге ему говорит Господь.
— Как Он говорит?
— Как сказал Яну Гусу, ответила она с готовностью, усаживаясь, уверенно обращаясь в прошлое, чтобы призвать «бледного худого человека в скудном одеянии»{34}, и принялась излагать историю великого богемского реформатора, от его учений и триумфов при добром короле Венцео лаве до его предательства императором Сигизмундом.
— И что с ним случилось потом?
— Его сожгли у столба, сказала она с горьким удовлетворением, когда в коридоре со стороны кабинета раздался звук шагов, — с Kyrie eleison{35} на устах… Так-то, а куда ты? Что надумал?..
Он было отвернулся, но дверной проем занял Гвайн, и между ними двоими ребенок заплакал. Гвайн нервно вскинул руку, не зная, наказывать или защищать, а тетя Мэй все не унималась:
— Что ты наделал? Я узнаю твой виноватый вид, что такое?
— Иди к себе в комнату, выдавил Гвайн, пытаясь спасти сына.
Тетя Мэй поднялась с кресла с — В комнату!.. но поднятая рука Гвайна словно остановила ее, и она повернулась к удаляющейся фигурке с: — К себе в комнату, тогда иди к себе в комнату и читай… читай, что читая, а я перед ужином поднимусь проверить, все ли запомнил.
— Что вы читаете? спросил ее Гвайн с напряжением в голосе.
— Он изучает Дордрехтский синод.
— Дордрехтский? пробормотал Гвайн, уронив руку.
— Дордрехтский. Окончательная стойкость святых. О небеса, ты…
— Но… ребенок…
— Ты видел его виноватый вид? Его грешная…
— Грех! Когда он успел согрешить… уже…
— И это спрашиваешь ты, христианский священник? Ты… Вдруг она приблизилась к Гвайну, отступившему в коридор под натиском ее голоса. — Значит, не его грех, но перспектива, произнесла она хриплым задыхающимся голосом, едва ли не шепотом, словно сама вот-вот заплачет или разрыдается, — перспектива манит его, перспектива греха.
Она стояла трепеща, пока стук шагов Гвайна не затих в конце коридора. Тогда шмыгнула, закусив нижнюю губу, и сама ступила в коридор.
В тот же вечер преподобный Гвайн стоял над захламленным столом в кабинете, уставившись во тьму за стеклом. — Окончательная стойкость святых! пробормотал он. Затем повернулся к двери, словно что-то расслышал. Подождал с ладонью на дверной ручке, когда повторится слабый стук, но ничего не было. Только он отвернулся, как услышал в коридоре скрип, но то ли это кто-то медленно или тихо крался прочь, то ли всего лишь возобновился постоянный спор острых углов досок, он так и не узнал.
Дом был большим и — возможно, из-за неизменной, безответной тоски в выражении Камиллы на каминной полке в гостиной, под пристальным наблюдением угрюмого Яна Г. на противоположной стене, — хранил ощущение утраты, хотя здесь уже давно никто не приходил и не уходил.
Хотя при всех своих средневековых воззрениях тетя Мэй не считала свой живот котлом, где еда варится на огне прилежащей печени, она все же искала свидетельства недовольства Господа в зарубежных катастрофах и чужих тяготах и обычно находила для них уважительную причину. В число вотчин, где сохранялась Его власть, входило воображение; и творчество смертных определенно являлось самым что ни на есть окаянным делом. Она сама так и не смогла забыть вышивку, искупая словом и делом свое самомнение в десять лет, с которым взяла на себя право творить:
Христос дарует милость жить тебе,
Рук юных пробы первы в шитье.
В ее трудах с иглой Ты дозволи
Ее душе искать твоей любви.
С детьми Твоими дай возликовать
И в сердце Божье имя написать{36}
Та отсутствующая «е» не была, подобно изъяну в восточных коврах, умышленной долей смирения, дабы умилостивить Творца совершенства: тетя Мэй изводилась из-за нее вот уже полстолетия и в детстве вырвала бы свою ошибку зубами, не останови ее усталая родительская рука. (И тогда она выполнила БЕЗ КРЕСТА НЕТ ВЕНЦА в игольном кружеве, до сих пор висящем, не выцветая, у нее в комнате.)
Но потому-то принесенный ей на одобрение первый рисунок Уайатта — зарянки, по его словам, напоминающей скособоченную букву «Е», — был встречен так: — Значит, ты все-таки не любишь Господа нашего Иисуса? Он ответил, что любит. — Тогда зачем пытаешься занять Его место? Наш Господь есть единственный творец, и лишь грешники пытаются подражать Ему, продолжила она, уронив голос до терпеливого тона, сулившего наибольшую опасность. — Помнишь Люцифера? кто такой Люцифер? — Люцифер — утренняя звезда, начал мальчик с надеждой. — Отец говорит…
— Отец говорит!., — оборвал ее голос. — Люцифер был архангелом, который отказался служить Господу Нашему. Грешить значит подделывать что-либо в Божественном порядке, в чем и повинен Люцифер. Его имя означает «несущий свет», но он не удовольствовался тем, что нес свет Господа Нашего человеку, он тщился похитить силы Господа Нашего и нести человеку собственный свет. Хотел стать оригиналом, провозгласила она зловеще, наращивая это слово на целой структуре проклятия, повторяя, смяв рисунок зарянки, — оригиналом, украсть власть Господа Нашего, повелевать своей судьбой, нести собственный свет! Вот почему Сатана есть павший ангел: он восстал, когда подражал Господу Нашему Иисусу. И заслужил за старания свое царство, верно же. Верно же! И его свет есть свет адского пламени! Этого ты хочешь? Этого ты хочешь? Этого ты хочешь?
К тому времени Уайатт уже многое хотел бы сделать с Иисусом, но точно не подражать ему. И все же это продолжалось. Он втайне рисовал, прятал рисунки, ужасаясь с виноватым изумлением тому, как под его карандашом фигуры обретали форму. Он завернул одну стопку в газету и зарыл за сараем для телег, с годами, по мере того, как его талант распускался и расцветал с пышностью зеленого лавра, все сильнее веря, что проклят. Однажды, копаясь там, наткнулся на сгнившие останки птички, убитой в день, когда он разрыдался из-за гипотетических задания и наказания тети Мэй, из-за ярких подробностей Дордрехтского собора: в тот же вечер он пошел в кабинет отца, чтобы попытаться сознаться, ведь произошло это, в конце концов, по случайности (он бросил камень в крапивника и сам не поверил своим глазам,
