Мстислав, сын Мономаха - Олег Игоревич Яковлев

не спускающий с Червена, Теребовли и Перемышля. Заодно с крулём и ляхи – тоже охотники до чужого добра. А за ляхами и уграми смутно вырисовывалась зловещая фигура римского папы…

Поднявшись по крутым ступеням, Мстислав прошёл в покои княгини. Христина в последнее время занемогла, маялась, кашляла, но, кажется, хворь её немного отступила. Сегодня она выезжала на молитву в собор, долго стояла на коленях, молила Господа послать ей облегчение. Сейчас она лежала на широкой постели, тяжело, с надрывом, дыша, вздрагивая от приступов кашля всем своим полным большим телом.

– Ослабла я, Фёдор, – прохрипела она слабым голосом, увидев на пороге обеспокоенного мужа.

Мстислав, стараясь приободрить Христину, провёл ладонью по её густым белокурым волосам, ласково огладил щёку, приложил руку к её потному челу.

– Тебе станет лучше. Лекарь сказал, у тебя сильная простуда. Верно, продуло в пущах на ловах. Не надо было в этакий мороз. – Мстислав сокрушённо вздохнул.

Христина слабо улыбнулась.

– Ты забыл, Фёдор, что я дочь викинга. Что мне ветер, мороз – я привыкла к ним с детства. Нет, это годы… Годы… Старость стучится в дверь.

Она громко, взахлёб закашлялась.

– Не мысли так.

– Оставь меня сейчас, Фёдор. У тебя дела. Послы, суды, летопись. А я… Я встану, скоро встану.

Мстислав послушно вышел, тихонько притворив дверь. Подумалось: какая у него, оказывается, жена. И умная, и твёрдая духом, и с ней ему, несмотря ни на какие невзгоды, всегда было спокойно. И вот теперь, при виде заметного увядания княгини, Мстислав с горечью осознавал, что и эта часть его жизни уходит, ускользает, что без жены, которую он так уважал и так берёг, останется в душе его один только холод мрачного старческого одиночества. И державные дела, от них не убежишь, не отмахнёшься.

…После обеда явился пресвитер Сильвестр. Они уединились в палате; склонившись над харатейными листами и свитками, читали и правили Несторову «Повесть временных лет».

Мстислав говорил с пресвитером откровенно, ничего от него не тая.

– Вот что беспокоит меня, Сильвестр. Отец сел в Киеве не по праву, порушил лествицу родовую, ряд Ярославов. Может, содеял он и не по своей воле, надобно тако было. Народ буйствовал, грабил, убивал, бояре и позвали отца, в страхе великом за животы свои. Но всё едино – ряд побоку.

– Так ведь когда позвали его, простой люд успокоился сразу, – мягким голосом промолвил пресвитер.

– Вот. – Мстислав поднял вверх перст. – Позвали, Сильвестр, позвали. Ты легенду о призвании в Новый город варягов чёл, помнишь? Есть она в летописях новгородских. Надобно её и в «Повесть» Нестора включить. Пусть думают люди: вот Рюрика призвали, так отчего и князя Владимира призвать кияне не могли?

– Верно, верно, княже, – просиял Сильвестр, удивляясь Мстиславову уму и сообразительности. – Воистину, тако.

…После беседы с Сильвестром настал черёд принимать иноземных послов. Мстислав нарядился в долгополый багряный кафтан, отороченный мехом и расшитый золотыми нитями, на голову воздел шапку, сплошь изукрашенную смарагдами, яшмой и рубинами. Сел на высокий столец, взяв в десницу скипетр, а в шуйцу – державное яблоко с отливающим золотом крестом на макушке.

Эти символы вышней власти, как говорили, прислал когда-то в дар младенцу Владимиру его дед по матери, ромейский базилевс Константин Мономах. Теперь, когда торжественные приёмы послов поручены были Мстиславу, они были отданы ему отцом. С благоговейным трепетом сжимал Мстислав скипетр и державу, в эти минуты как-то особенно остро чувствуя всю ответственность и тяжесть земного величия.

По обе стороны от княжеского стольца сели Мстиславовы ближние бояре, его друзья и сподвижники. Был здесь и молодой Василько Гюрятич, и поседевший в битвах половец Кунуй, и кичливый воевода Фома Ратиборич, и белгородский тысяцкий Прокопий.

Угорский посол, всё в той же тёмной сутане, откинул на спину капюшон, поклонился и передал княжескому дьяку грамоту с золотой печатью на шнурке. Мстислав сделал знак Васильку, и когда тот, взяв грамоту из рук дьяка, прочёл пышные слова и заверения в дружбе короля Иштвана, спросил угра:

– Так ли верны ваши речи о дружбе? Да, со времён Ольга Вещего и князя Арпада живут как добрые соседи русы и угры, живут мирно, не ратно. Но ответь мне: почто держали вы сторону Ярославца на Волыни?

– Король отказал князю Ярославу в помощи, – спокойно и уверенно возразил посол.

– Отказал потом, позже, а сперва? Почто на пограничье, на Сане, рати держал?

– Король опасался, как бы война не перекинулась на наши земли. Мало ли что? А вдруг князь Ярослав вздумал бы бежать к нам? Мы не пустили бы его, отбили.

– Ну пусть так. Тогда ответь мне ещё, посол. Почто хан Татар со своими ордами и хан Азгулуй ушли в вашу землю? На что сдались вам сии степные разбойники?

– Светлый князь, в нашей земле мало людей, много пустошей. Король мудр, куманы и торки будут охранять наши границы. На Днестре, на Тисе.

– Передай королю Иштвану, брату и другу нашему: мы ценим его дружбу. И да пребудет мир и покой в землях наших. Но пусть спросят себя лучшие мужи в земле угров: долго ли будут Татар и Азгулуй ходить в их узде? Пусть помнят про повадки сих хищников.

Посол, немало удивляясь осведомлённости Мстислава и самому строю их короткой беседы, кланялся и пятился к двери. Княжеские дьяки вручили ему грамоты с печатями.

«Всё знает, обо всём догадывается. Не время мешаться королю в волынские дела. Так и скажу там, на совете у палатина», – думал посол, пристальным оком окидывая горницу и суровые лица Мстиславовых бояр.

«С такими тягаться трудно», – пришёл он к выводу и, оказавшись за дверями, сокрушённо покачал головой.

…А Мстислава ждали новые заботы. На дворе опять толпились выборные от общин с жалобами, по снежным дорогам летели скорые гонцы с перемётными сумами, стекались в Белгород вести от князей, посадников, воевод. Закружила Мстислава в яростный водоворот череда больших державных дел, и не выбраться ему было, не уйти из этого сметающего всё на дорогах своих неистового вихря. Он должен будет сдерживать полыхающие страсти, крепкой рукой взнуздывать непокорных, твёрдым и ясным умом определять пути беспрестанного движения людских судеб.

Тяжёлое бремя легло на Мстиславовы плечи. Он был сейчас как кормчий на ладье, от него зависела грядущая судьба великой державы.

Заключение

В лето 6640 (1132)

Весеннее солнце брызнуло Мстиславу в глаза. Князь со стоном прикрыл лицо ладонью и подозвал челядинцев.

– К окну, – тяжело, с надрывом дыша, прохрипел он.

Два рослых холопа-литвина осторожно подняли его с постели и усадили в стоящее перед окном высокое