Распознавания - Уильям Гэддис
Перед мистером Пивнером стояла маленькая девочка в длинных белых чулках и смотрела на его сонное лицо с печалью — потому что в грубой газетной репродукции, пересланной по радио, казалась косоглазой.
— Друзья, не верьте нам на слово. Вы сами обязаны своему здоровью…
Газета выскользнула на пол, и мистер Пивнер выпрямился так, словно его позвали. На кухне ждало полфунта говяжьего фарша, на ужин. (— Он весь говяжий? настойчиво выяснял мистер Пивнер; и заверенный, не спросил о свежести, а потому не узнал, что свой питательный красный цвет фарш приобрел, когда в него втерли сульфит натрия, после того как днем ранее он ядовито посерел.)
— Исчерпывающие научные испытания доказали…
Мистер Пивнер вздохнул, тихо, и откинулся на спинку — со всеми органами чувств, остекленевшими, разбомбленными и пострадавшими, отважный герой, осажденный со всех сторон, поддерживающий на свой последний пенни все то, что вырывало у него последний священный уголок уединения, а с ним — достоинство, которое церковники зовут душой.
— Видные медицинские специалисты согласны…
Он снова взглянул на письмо, на подлокотнике, и его глаза распахнулись, когда примесь идеального металла в его сплаве воззвала к идеалу.
— лучше вкус, лучше вид, лучше запах — и лучше для вас…
И эта совершенная частица затонула, вновь удовлетворяясь любой подделкой себя, что представит ее ценность среди других. Когда его глаза закрылись вновь, письмо соскользнуло с подлокотника на пол, а с ним — и тот драгоценный металл юности, который оно подразумевало, с годами сплавившийся с усталостью, сомнением и страхом при обстоятельствах, вечно неблагоприятных для любого подступа к совершенству. Золото так и не было увидено, так и не сменило хозяев, уже не валюта, не только неожиданное, но и противозаконное: лишь затертые до гладкости компромиссы, которые Менялы даже не трудятся пробивать, а передают дальше, отпуская и получая или теряя и принимая взамен свинцовые копии.
Будь мистер Пивнер на вес золота, стоил бы семьдесят четыре тысячи четыре доллара (по официальному курсу, 105 720 долларов на черном рынке). Но где-то в мрачном прошлом, в той пенумбре Науки, что зовется химией, таилось заверение, что его тело стоит девяносто семь центов: слабый вздох подвел его ближе ко сну — звук предвкушения, словно в ожидании стратегически выгодного момента для продажи.
Даже во сне он ждал — в легком напряжении, как любой ждущий звонка с телефоном под рукой. И все же даже во сне он знал, что время еще будет. Адам, в конце концов, прожил девятьсот тридцать лет.
Рядом с пустым рычагом белого телефона ваза поддерживала на фоне зелени шесть цветов — райских птиц, Streliczia reginae, они же известные как дикие бананы в Южной Африке, где от природы изобиловали синеязыкие экзотичные оранжевые протуберанцы из темного пурпурно-зеленого клюва, безмолвно спариваясь среди белых груш, красной слоновой кости, черного вонючего дерева и умзимбити.
Микки Маус показывал четыре часа.
— Я в состоянии благодати? Но, дорогуша… Агнес Дей замолчала, потянувшись за миниатюру молодого человека в униформе, стоящую в овальной рамке, к сигаретам на столе. Достала одну, вложила в губы под острым углом и, закуривая, прислушиваясь, в этот миг напоминала изображение на билборде, которому в губы воткнули сигарету. — Да я знаю, это мило, но я не могу за тебя молиться, продолжила она, подрагивая сигаретой. — Знаю, дорогуша, в другой раз. Но все равно спасибо за эти божественные цветы.
Повесив трубку, она на минуту уставилась на новостную вырезку, которую ей в шутку прислала одна из девочек: Сердце Мужа Представлено Как Улика. Женщину по имени Агнес Дэй из Мауса, штат Миссисипи, судили за то, что она зарезала мужа. Это было не смешно. Она скомкала и выкинула заметку в мусорную корзину и, порывшись в сумочке, достала французский эмалевый футляр для наперстков, отложила, принялась искать снова, пока не нашла другую таблетницу. Затем, наливая воду из графина, уставилась на миниатюру в овальной рамке. Это был ее брат, которого она знала только в тесной близости детства, пока он не сбежал, пока ее не отослали на учебу; и вновь она поймала себя на том, что считает месяцы с тех пор, как его объявили пропавшим без вести на войне, которую никто не называл иначе как политической ошибкой. Чтобы запить таблетку, она развернулась на стуле от стола. На другой стороне двора, противоположной от кабинета Агнес Дей, находились два окна, куда можно было заглянуть. Одно, была уверена она, — психоаналитика. Жалюзи обычно висели закрытыми, но раньше она уже видела кушетку — и вид ее знакомой длины пугал Агнес Дей. Ее психоанализ занял три года, у одного из лучших аналитиков (сделавших себе имя статьей о своей пациентке — монашке, которая, когда он с ней закончил, стала дрессировщицей медведей). Но еще находили моменты, когда Агнес Дей вспоминала своего мужа — или когда смотрела на фотографию в овальной рамке, — и сомневалась, правильно ли пересобрала детали, которые доктор перед ней разложил, как когда новичок разбирает аппарат, а сложив обратно, находит лишние запчасти, каждая — любопытной формы для конкретной цели.
Другое окно — стоматолога. Каждый день поздно вечером он появлялся там в майке, чтобы побриться перед зеркалом, повешенным на оконной раме. Глядя на него, она почему-то всегда вспоминала своего мужа, Гарри. Но дантист ее никогда не замечал, никогда не смотрел через двор, никогда и никуда, кроме зеркала, даже когда однажды она, утомленная его ленивой непрошибаемостью, встала у своего окна, расстегнув блузку, и, когда одна грудь заметно выскользнула, сделала вид, будто поправляет лифчик, при этом следя за стоматологом краем глаза. Он никогда не смотрел на нее и как будто даже не удерживался от того, чтобы посмотреть, а просто брился, — свободно свисало мясо на руках, болтались подтяжки у колен. Когда бы она ни взглянула, он был там, занятый телом, своим или чужим, сейчас — мыл руки, уже вытирал, разговаривая с кем-то
