Распознавания - Уильям Гэддис
После укола он взялся за газету. Воскресный выпуск, все еще на полке рядом, стоил пятидесяти акров древесины для волшебного преображения природы в прогресс, преимущества современного развития транспорта, коммуникации и свободы прессы — информирования общественности… (Действительно, средняя страница, когда он углубился в газету, состояла из полколонки новостей и четырех колонок с половиной — рекламы.) Крушение поезда в Индии, 27 погибших, прочитал он; в Чили автобус сорвался в пропасть, I американец и II местных; лавина в Швейцарии, список погибших растет… Это вечернее издание потребовало для своей миссии всего-то несколько акров природного великолепия (поскольку в нем печаталось меньше рекламы). Мистер Пивнер внимательно читал. Убил отца мясным топориком. Приговорен за убийство троих. Христос умер от удушения, считает врач. Женщина пролежала мертвой два дня, дочь-инвалидка не могла вызвать помощь. Ничто не ускользало от ока мистера Пивнера, ничто не проникало в его разум; ничто не ускользало от его внимания, как ничто не могло достучаться до сердца. Безголовый труп. Любовь убивает пингвинов. Свинья заболела ревматизмом. Доведенный знаток Библии зарезал жену. Гражданин сделал собственный электрический стул, 25 000 вольт. «Стыдно за мир», покончил с собой. Боясь упустить что угодно, мистер Пивнер читал, наполненный тем ожиданием, что наполовину ужас, наткнуться на то, что его тронет, да не просто тронет, а вознесет.
Каждый миг этого предвкушения, которое он знал всю свою жизнь, этого ожидания, что что-то слупится (не зная точно, что, и тут вмешивалось Второе пришествие), он посвящал чтению газеты, завороженному и хищному. Человек подрался со львом в зоопарке, голыми руками. Корова убила женщину. Петух убил женщину. Собаки съели эскимоса. Листая, хитроумно складывая страницы назад, он понемногу расслаблялся в сравнительной безопасности от новостей, находя утешение в крушении поезда (его же там не было), аварии автобуса в Чили (и там), убийстве топором (это же сделал не он), безголовом трупе (не его), и потому газета выполняла для мистера Пивнера важную роль: она переносила его в чужие ужасы, искушения и агонию, недопустимые в нем самом. Даже когда в вечерней газете повторялись новости из утренней, он внимательно перечитывал в новых словах об охоте за неизвестным, выпустившим птиц в зоопарке на севере города, о находке двух бесценных сокровищ — оригинальных картинах Дирка Баутса, — в ломбарде Адской Кухни, о суде по убийству в Маусе, штат Миссисипи, где как раз этим утром перед присяжными представили сердце мужа. Все эти цивилизованные чудеса сошлись в газете вместе исключительно, как вынуждали поверить мистера Пивнера, для него. Действительно, они приводили в такое состояние, что часто он покупал вечерние издания той же газеты, заметив заголовки, отличавшиеся от тех, что у него под мышкой, только чтобы прочитать сюжет из шестой колонки, вдруг вознесенный в колонки с первой по четвертую. Действительно, часто он мог понять, что уже читал эту газету, только когда доходил до комиксов, где жизнь текла непрерывно; и узнав их, понимал, что, должно быть, и все остальное прочитал пристально и жадно, и ничто не избежало его ока и не проникло в сердце, огражденное им же стеной под названием объективность, без которой он сошел бы с ума. При том что истории насилия словно бы с каждым днем росли в числе, мистеру Пивнеру не приходило в голову, что он живет в такой неестественной плотности населения, что она с каждым днем поддерживает уровень катастроф, которого хватило бы на целый континент. Вдобавок к этому текла кровь мировых новостей, подавалась по проводам и беспроводному радио, телетайпу, подводным кабелям, хлестала, не теряя ни капли, на мистера Пивнера, который сидел жестко, терпеливо, несгибаемо, утирал ее с глаз и ждал еще.
Мистер Пивнер чуть приподнялся на тощей ляжке и пустил ветры — шепчущий вопросительный звук, оставшийся без ответа. Потом обмяк и уставился на газету, не обеспокоенный предположением, что сейчас его мог покинуть обретавшийся внутри демон. Он не только, хоть и пристыженный, усмехнулся бы над этой средневековой реалией; но вдобавок мог обоснованно верить, что усмехнулся бы, даже живи тогда. Инкубы и суккубы, вопль вырванного из почвы корня мандрагоры, сводящий с ума, если его услышать, хлороформ — уловка Сатаны, оспа — явление Господа: во все это и многое другое, полагал мистер Пивнер, он бы не поверил, а выстоял бы благодаря Разуму, в который был погружен сейчас. Действительно, хватало и того, чего он не понимал, областей, где Наука наступала на вотчину Бога, где он чувствовал себя неуютно, втайне дожидаясь дня, когда Наука объяснит все и осудит Сомнение, что он по-прежнему таил на случай, если вдруг нет.
С большим пальцем на заголовке — Кампанила в Венеции Под Угрозой, — он моргнул и закрыл глаза за очками, неустанно их ослаблявшими, пока однажды от них не будет столько же проку на свету, сколько сейчас — в темноте; его проблему диагностировали как никталопию, вызванную, как ему сказали, недостатком витаминов (а не, «как считалось раньше», сном на лунном свете). У него была целая полка флаконов (под названиями «Афаксин», «Панцербин», «Натола», «Капли Мульти-Ви», «Пилюли Ви-Дом-А» и другие), чтобы исправить это состояние; но «на всякий случай» он купил и очки. И все-таки до сих пор мог блуждать в потемках.
Теперь уже заголовки сливались перед глазами. Он прочитал письма редакторам (от редакторов) и колонки колумнистов — разношерстной компании язвительных язвенных мужчин, самонареченных авторитетов, со знанием дела писавших о тех, кого никогда не видели, или клоунистов с «близостью к народу», которые симулировали и поощряли нехватку интеллекта, таланта и чуткости среднего читателя. Но теперь — Святой Престол Запрещает Психоанализ…, Гигантский Робот Сбегает на Свободу…, Лоботомия Излечит Мужчину от Подделки Чеков…, черные буквы плыли перед глазами, и мистер Пивнер уже клевал носом над новостями об угрозе падения башни святого Марка, что летом шла трещинами в холодные ночи после палящего солнца дней.
— «Корнекола
