Распознавания - Уильям Гэддис
(Лучше чего? вяло задумался мистер Пивнер. Вдвое дольше чего? Вдвое больше чего?)
— «Корнекола». Вот именно, друзья. Зрите в корень. «Корнекола» — для счастливой улыбки… продолжал выкорчеванный голос без корней, агрессивная жизнь в нем хлестала ключом, опуская усталость мистера Пивнера до хронической дряхлости. Действительно, он был тем, к кому они все обращались; и он пытался, со всем вниманием, что его сознание могло выжать под измором одинаковости их слов, выполнять свой гражданский долг. Он слушал радио в разгар политических дебатов, речь, где один сенатор говорил правду о другом (это называлось «кампанией очернения»); а потом — бурное собрание, где людям платили пятидолларовыми банкнотами за то, чтобы кричать, хлопать, шествовать и всячески показывать совершенно иррациональную сторону своей поддержки, чтобы тот, с кем они никогда не встречались, получил должность и управлял ими. Действительно, время от времени мистер Пивнер слушал эти съезды приблизительно в том же духе, в каком невежественные члены некоторых латиноамериканских культур слушают объявление результатов Национальной лотереи; но даже когда это выражение пропадало, ему было не проще примирить свое чувство общественного долга и ответственности с ощущением полной беспомощности, чем какому-нибудь индейцу из Центральной Америки, если тому сказать, что он разделяет ответственность за номер, объявленный в Панаме воскресным днем; если уж на то пошло, индеец мог бы обратиться к силам, о которых мистер Пивнер не знал ничего, снам и заклинаниям, магическим числам и мишурным божествам — злачной компании там, где правит Разум, какими бы надежными союзниками они не представали в месте, где индеец безмолвно сидел у радио на Дарьенском склоне{164}.
Наука уверяет нас, что «если человек погибнет, крайне маловероятно, что нечто подобное ему эволюционирует когда-либо вновь»{165}. Угроза и утешение: нам надо всего-то перевернуть частицу земной коры, прочитанной с такой гордостью по отношению друг к другу. Здесь, в передовых развалинах времен, стоял мистер Пивнер, наследник того колосса самооправдания — Разума, — чьим первым достижением было оторвать себя от абсурдного, иррационального, заразительного хаоса прошлого{166}. Заслоняя века развития, явилась эта триумфальная отмена: Разум предоставил средства — и уничтожил цели.
Последовал совершенно разумный результат: средства, столь внезапно оказавшиеся под рукой, сами по себе стали целью. И замена роста «я» ростом банковского счета сработала успешно. Почти сработала, пока не достигла мистера Пивнера, ибо так долго средства дарили бесконечную экспансию, что цели других веков (так и не показавшие особенную надежность) оказались задвинуты как абстракции, чтобы оправдать средства, — и уверенно рациональная мысль, что мир, гармония, добродетель и прочие ошметки составляющих Золотого правила нравственности придут сами собой, принималась — вполне разумно — за должное.
Пенсия? слово растрясло мистера Пивнера до пустоты, оставив внутри бездну, где больше нечего было делать. Выживание — это и есть победа, а потому сами средства стали целью, что никогда не осуществлялась; и теперь призрак пенсии скорчил гримасу, скалясь в пределах видимости. Мистер Пивнер обнаружил, что окружен правами других, кто прекратил расти, в отличие от него, не так давно, и они заслужили все свои привилегии в тот же миг, когда освоили основополагающую технику заработка, которую сами называли образованием. Поверив, что у них нет никаких обязательств и что они далеко пойдут такими как есть, они выдвинулись занять его место и по новой пережить его дилемму.
— и чувствуете себя вымотанными под конец дня? то унылое вялое чувство усталости, которое будто так по вам и расползается? Что ж, друзья, современная наука разработала…
Это к мистеру Пивнеру взывали голоса, объединяясь с ним в заговоре против него самого, они называли его великолепно удовлетвори тельным в том виде, в каком он был, провозглашали его привилегии, ценили массу его со всем соглашающегося мнения с гарантией защиты от любых отщепенцев, оправдывали его ограничения и тем самым доказывали одним уже своим успешным существованием, что он не обязан искать авторитет дальше самого себя, и это оправдывало его и их вместе с ним, обязывало обезопасить и защитить мистера Пивнера во всем, что они называли его правами.
Теперь газета лежала раскрытой на репортаже (эксклюзив) о будущей канонизации ребенка в Испании — написанном не из-за того, что маленькая девочка скоро станет святой, а из-за того, что ее изнасиловали и убили. Мистер Пивнер уставился на статью, вздрогнул и вдруг нашарил в кармане ключи, вечно страшась, что, если их потеряет, нашедший поймет, кому они принадлежат, что охраняют. Газета свесилась набок в руке и тихо легла на колени, когда линию его губ искривил тик, нападавший, когда он уставал. Полуоткрытые глаза встретились с глазами двух портретов перед ними: обе фотографии нечеткие, потому что их прислали по радио, но не из-за особой срочности, а лишь бы показать, что эта газета предоставляет своим читателям самое что ни на есть передовое новостное обслуживание. Мистер Пивнер призвал все свое внимание, чтобы дочитать статью, потому что находил в таких «репортажах» удовлетворение, которого никогда не дарила жизнь, — удовлетворение начала, середины, конца (Пускай порой одно начало путалось с другими серединами и другими концами, он знал, что эти события правда происходят; и даже чувствовал, что слегка их опережает, раз вечерние газеты выходили утром, а газеты следующего утра — этим вечером.)
Его глаза встретились с пронзительным взглядом убийцы на круглом лице, чьей вялой дряблости противоречили утонченные усы и четкий клин черного вдовьего пика. Мистер Пивнер прочитал его имя, имя жертвы, — неразбериху из иностранных слогов, в которой он даже не пытался разобраться, — а потом и о преступлении в столь удовлетворительно кровавых и живых подробностях, будто оно произошло вчера, а не сорок лет назад. «Очень скоро после ее гибели деревня Сан-Цвингли, где фасады покрыты голубыми брызгами лоз, где крестьяне живут вместе с козами, курицами и ослами, стала сценой для целой череды чудес. Происходили чудесные исцеления больных крестьян, которые приписывали их маленькой девочке, являвшейся перед ними в видениях, в тумане, с лилиями чистоты…» Даже преступник показал: «Я вижу ее на фоне света, как она идет ко мне с лилиями в руках. Но когда она мне их подносит, они становятся пламенем. В этом пламени и нахожу я раскаяние и наказание, — и покой!..» С тяжелыми веками мистер Пивнер пробрался до интервью со священником,
