Секретный дьяк - Геннадий Мартович Прашкевич
И эти белые сумрачные клубы… Они росли над морем, как чудовищные седые грибы. Внутри грибов что-то варилось, потом взрывалось бесшумно. Мир сразу замирал, прислушиваясь: почему взрывается что-то бесшумно?
Потом увидел медведя. Подумал: загостился, наверное, мохнатый на сопке – давил глупых евражек, лущил орехи, искал заветную травку, отдыхал; но медведь почему-то спешил, трусил по тропе деловито, был явно чем-то обеспокоен. А не спросишь – куда?
Грешен, без смирения перекрестился Иван. Это от грехов моих мир так страшно замирает, впадает в безмолвие. Это от грехов моих река страшно остановилась. Это от грехов моих река совсем перестала течь, так что пришлось бросить лодку.
Кенилля…
Понять не мог, зачем друг сердешный сшел со стойбища, зачем не оставил какого знака? Зачем Кенилля не оставила знака? Сердешный друг Айга раньше обещал: вместе сходим к большой воде, Аймаклау. С родимцами поплывем бить китов.
Иван дивился: как так? Кит огромен. Как можно убить огромного?
Айга хитро смеялся. Кит огромен, но неуклюж. Кит никогда не торопится. Вот он входит в залив, горбатая спина торчит над водой, чайки смело садятся на обсушенную ветром спину, как на остров. Склевывают со спины ракушки. Кит не гонит чаек, он простодушно лежит на воде, пускает медлительные фонтаны, иногда впадает в сон. Тогда береговые нымыланы на байдарах, сразу по много человек в каждой, спешат к спящему киту, бьют огромного ядовитыми стрелами. Везде бьют, где могут, а особенно стараются попасть в глаз. Если попадут в глаз, кит начинает сердиться, начинает кувыркаться в воде, начинает выказывать к людям неуважение, потом млеет от сильной боли и садится на мель…
2
Тропа пересекла ржавые аранцы. Прыгая с камня на камень, Иван ни на секунду не забывал о белой пепельной стене то ли теплых испарений, то ли тумана, вставшей теперь так высоко, что почти перегородила эта стена пешую дорогу к морю.
Вот рухнет, думал, ускоряя шаг, совсем потеряюсь.
Но прежде, чем стена действительно рухнула, успел увидеть необычное.
По краю широкой скалы, нависшей над ржавыми аранцами, по обрывистому краю, седому от накипи лишайников, смешно приседая, подпрыгивая, плотно зажав под мышками короткие копья, скользнули одна за другой многие темные фигурки – быстрые, спешащие, а оттого спешащие как-то скрытно, тайно.
А может, походка была такая – скрытная.
При этом ни один не споткнулся, ни один не вскрикнул. Шли деловито, слаженно. Вот один, кажущийся издали совсем маленьким, поднимает ногу, вот другой в это время опускает ногу, вот еще один наклоняется, уже завершая шаг, а следующий только еще собирается шагнуть. Неизвестные человечки шли гуськом, будто по краю скалы ползла черная гусеница.
Почему-то сразу понял: чюхчи!
Невольно приостановился, выглядывая убежище, но прятаться уже не надо было. Седая стена тумана или теплых испарений, достигнув какой-то ужасной невообразимой высоты, не выдержала собственной тяжести и рухнула, мгновенно затопив мир влажной белесой мглой.
Конечно, чюхчи!
Быстры и настороженны, уверенны и деловиты, под мышками копья, ножи за поясами…
Зачем к морю идут?
А может, не к морю?
Может, обходят горелую сопку?
Сейчас обойдут, спустятся на берег и всем отрядом, как черная гусеница, уползут на полночь? Подумал: только зачем? Там, в сторону полночи, всегда страшно. Там живет красный червь. Еще там живет зверь келилгу. Зверь келилгу высокий, всегда ходит с широко раскрытой пастью, а на лапах у него когти. Когда видит чюхчу или коряка, бросается. Увидев такое, чюхча или коряк, убегая, кричат зверю: «Засмейся, келилгу! Я жирный, ты скоро съешь меня. Мои олени очень жирные, ты скоро съешь оленей. Засмейся!» Зверь не выдерживает таких слов и от удовольствия смеется. Пасть раскрывается так широко, что верхняя челюсть касается спины, а нижняя достигает груди. Таким образом хитрый чюхча или коряк убегает от зверя келилгу.
Чюхчи!
Схватился за нож.
Вспомнил: сильно порубленная переносица Айги – дело чюхоч.
В детстве, когда Айга считал весь мир добрым, вот так же неожиданно увидел чюхоч, движущихся, как черная гусеница, к стойбищу. Был Айга так молод, что воины-чюхчи им даже не заинтересовались, зато заинтересовалась им чюхочья старуха. Не имея сил увести Айгу, несколько раз ударила его ножом, попав по переносице. Айга из рук чюхочьей старухи вырвался и убежал.
Чюхчи!
Торопясь, брел сквозь белесую мглу.
Решил: если встретит какой ручей, двинется к морю прямо по руслу ручья. Тропу легко потерять в густом тумане, а русло не потеряешь. Все ручьи упираются в море.
Торопился.
Но торопился теперь обдуманно.
Чюхчи – большая опасность. Увидев чюхоч, нельзя не торопиться.
Внимательно вслушивался в туман – не слышны ль близко чюхочьи голоса? Вдруг успели его заметить? Подстерегут на тропе, накинут сеть, запутают, как рыбу, потом уколют копьем.
Обрадовался редким каплям дождя.
Дождь умеет сажать туман. Дождь скоро посадит туман на землю.
Кенилля…
Чюхчи – народ строгий, всегда ходят с копьями. Вот, радуется отец-чюхча после хорошего удара, нанесенного сыном зверю, и я создал сильного сына, и я создал сильного воина! Вот вырастет сын – возьмет чужие стада, возьмет чужих женщин!
3
Начавшийся дождь действительно посадил туман на камни.
Туман на глазах разваливался, как разъедаемое молью тряпье.
Отсырела тропа, потемнели каменные утесы, только горелая сопка вздымалась в небо все так же ужасно – никакой туман, никакие испарения не могли дотянуться до снежной вершины. И дохнуло вдруг на Ивана странно знакомым, широким, мощным, как бы даже соленым на вкус. С перевала сквозь темный, как стекло, воздух увидел вдали невообразимую синеву моря.
Анкан!
Большая вода.
Всей грудью вдохнул соленый запах, пристально оглядел горизонт – не видны ли где гребешки островов? Но островов не увидел, все тонуло в бесконечности, в синеве. А сама синева была такая большая, что вмещала в себя сразу всех толстых китов, сразу всех рыб, все подводные растения, все россыпи хрупких ракушек. Синева пахла илом и солью, пахло тинной бабушкой, пахло пеной и бабами-пужанками, кутающимися в морскую траву.
А берег внизу был опоясан белой полоской пены…
А на тропе, ведущей к берегу, снова увидел чюхоч – живую черную гусеницу, ощетинившуюся копьями.
Черная гусеница смело ползла вниз – к нымыланским балаганам.
Правда, балаганы тоже казались странными. Они были кривые, будто их ставили в большой спешке, и какое-то борошнишко валялось в траве. И там же беспорядочно перемещались с места на место некоторые отдельные олешки и отдельные люди…
Иван внимательно осмотрел берег. Что-то не понравилось ему в каменных очертаниях, в его обломах, но никак не мог понять – что? Вот валуны,
