Слово атамана Арапова - Александр Владимирович Чиненков

– Усе из-за вас энто, – замахнулся Антип и полоснул плетью по спине парня. – Но како вам, иродам, до тово дело?..

Дверка за Егоркой захлопнулась. Нет, атаман был уверен, что дело не в соратниках. Его тоска была глубже. Он чувствовал ее еще тогда, когда находящаяся в плену Матрена не занимала никакого места в его разгульной разбойничьей жизни.

Он огляделся. Землянка пуста. В углу стоит скамейка. Если бы сейчас вошел кто-нибудь, сел на нее, закурил трубку, говорил бы, ничего не прося, ничего не желая! Атаман представил Матрену сидящей на скамейке. Он смотрел на нее с преданностью и волнением. С какой радостью Антип обнял бы ее, свою любимую, и спрятал лицо на ее груди, и прошептал ей слова любви, которые столько раз говорил мысленно, не смея произнести вслух! Но он и сейчас не понял бы ее измены. Они оба вернулись в жизнь. И в этой жизни у Матрены были свои, не связанные с Антипом, чувства. Забыта ли любовь или только загнана внутрь усилием воли, сосредоточенной на спасении жизни?

Слегка покачиваясь, атаман вышел из землянки. Егорка сидел у входа, подперев кулаками мрачное лицо. Удрученный парень поднялся навстречу Антипу и придал своему лицу обычное веселое и насмешливое выражение. Он был вынужден забыть про обиду и с улыбкой приветствовать полупьяного атамана, ожидая, что тот выкинет что-нибудь курьезное и неожиданное. Самолюбивый и отчаянный юноша боролся со своей обидой и пытался скрыть недоброжелательство по отношению к зря обидевшему его Антипу.

Егорка и атаман считались друзьями. Они и были ими. Еще при первой их встрече во вражеском плену Егорка рассказал Антипу о своих несчастьях, и казак откликнулся на несчастья товарища со всем пылом, на который еще был способен тогда. В первые недели плена у кочевников, когда в старых юртах холод пробирал до костей, Антип делился с Егоркой стареньким одеялом.

Юноша был благодарен ему и отвечал, сколько мог, дружеским расположением. Но его возможности были невелики. Сухой и эгоистичный по натуре, он не умел отдаваться чувствам. Егорка шел в жизнь как маленький хозяин своих способностей, ума и упорства, поставив себе определенные цели – добиться как можно больше, жить обеспеченно и выгодно жениться.

Все остальное, привносимое в его сознание обстановкой и средой, дополняло, но не изменяло его основных целей. Он вступил в ватагу Антипа, потому что считал принципиально необходимым сколотить солидный капитал, так необходимый для дальнейшего благополучия. И все поручения атамана выполнял добросовестно, смело, но и следил, чтобы его не перегружали работой. Он тянулся за Антипом, подражал ему, вызывая у атамана одобрение своим показным усердием. Егорка был сыном крепостной кухарки и приказчика, которого высоко ценил барин; пример «выбившегося в люди» родителя всегда стоял у него перед глазами.

– Пошто учиться не пошел? – удивлялся цепкому уму Егорки Антип. – Ты такой шустрый и башковитый хлопец. Глядишь, и жизня лекше сложилась бы.

– На кой ляд мне энто надобно, – отвечал Егорка. – Я и так знаю больше, нежели бары. А щас вота я свободен, и ежели Хосподь дозволит, то и состояние сколочу немалое.

Действительно, он хорошо знал свое дело, быстро осваивал разбойничье ремесло, и долю из добычи попусту не тратил.

Увидев атамана, Егорка вдруг оробел, потому что заросшее щетиной суровое лицо Антипа было холодно, как лед, а взгляд подобен жалу.

– Садысь сюды, горе луковое, и слухай, я должон с тобою кое-што обговорить, – сказал атаман, указывая на пенек.

Егорка послушно сел.

– Ужо я достаточно тя изучил и зрю тя насквозь, – начал Антип. – Ты хитрый, скрытный, и сердце у тя злое.

– Батько!

– Заткнись и слухай! Я зрю, што кроется в душонке твоей темной.

– А што? – Разбойник явно был озадачен неожиданным гневным выпадом атамана.

– Желашь на мое место? Пожалуйста, уступаю. – Антип сорвал с головы шапку и в сердцах швырнул ее на землю. Затем выхватил из ножен саблю и швырнул ее с отвращением в ноги Егорки. – Хошь – и долю мою забирай, злыдень. Така чертова жисть же боля не по нутру!

Антип пнул ногой шапку и, развернувшись, пошел в степь. Грудь разрывали едва сдерживаемые рыдания, а глаза застилали слезы. Его душу угнетало чувство, которое он не мог ни забыть, ни носить. Одно только понимал Антип: после того как, сжигаемый ревностью и дикой злобой, он вышвырнул Матрену из повозки вместе с дитем, более у него никого не осталось.

Но дело было не только в Матрене. Антипу еще предстояло оборвать последние связи с людьми, которые могли стать ему родными, со степью, которая была его единственным домом.

Резко остановившись, атаман выхватил из-за пояса пистолет, взвел курок и поднес ствол к виску. Палец привычно лег на спусковой крючок и…

Подоспевший Егорка схватил его за руку как раз в тот момент, когда жизнь и смерть Антипа разделяла всего лишь жалкая секунда. Грянул выстрел, и свинцовая пуля улетела в степь.

– Хто посмел? – Атаман отшвырнул пистолет и выхватил острый нож. – Хто посмел?

Увидев юношу, Антип рассвирепел еще больше:

– Што, в ад поспешаешь, выродок? Ну, щас я подсоблю те в том.

– Кака беда стряслась, атаман? – вдруг расхохотался Егорка, видя в руке Антипа нож и не предпринимая никаких попыток защититься от разящего удара.

– Ты ешо спрашиваешь? – прорычал атаман, но рука почему-то зависла в воздухе.

– Интерес в том имется!

– Неушто те мало, злыдень? Я жоны лишился! Тоска. Зазорно людям в глаза глядеть.

– Глаза, глаза! Боже мой! И со здоровыми глазами-то порой слеп бывашь.

– Не утешай. Утехой разбитому сердцу не подсобишь. Вот так-то! Да, да! Покарала мя десница Хосподня. Тяжело покарала!

– Негоже так, атаман, – решительно начал Егорка, – негоже. Поминашь, вишь ли, вота карающую десницу, а тута… Не суди о звере по шерсти. Видишь ли, Антип, кровь у тя кипятку равна, глаза застит. Потри их маленько. И не утешать я поспел за тобою, а правду-матку поведать. Раскрой зараз очи свои!

– А што ведать-то? Што я своими ручищами сотворил, справно зрил своими зенками лубошными.

– Как же, черта лысого ты зрил! Ну што ты видал? То, што здоровяка тово с повозки сбросил? То, што Матрену с дитем ейным заслед отправил? Разве можно сее так шибко принимать к сердцу?

– Брось, не яри мя, сопляк. Как вошь пришибу, ей-богу!

– Не посмешь! Нынче ты хлипкий, мягкий и не герой, как завсегда.

– Хто, энто я-то мягкий? Черта с два! Атаман я, волчара степной, и вдруг мягкий? Не бреши што нипопадя. Сам