Евгений Кравченко - С Антарктидой — только на Вы

Так случилось и 12 января, всего на четвертый день начала работы экипажей Ми-8 в «Мирном». Я получил радиограмму от начальника зимовочной экспедиции Леонида Ивановича Дубровина: он просил оказать помощь австралийцам и вывезти с их станции «Дэйвис» тяжело больного товарища. Времени на долгие сборы и споры не оставалось — счет шел на минуты. Мы с обоими экипажами быстро разработали стратегию и тактику этой операции — лететь-то надо было более 700 км (в одну сторону) над районами, где, как я знал по собственному опыту, Антарктида может преподнести самые неожиданные сюрпризы. Я вылетел вместе с экипажем Олега Федорова. Рядом с нами шел Ми-8 Ивана Карсова. На куполе Завадовского он сел и остался ждать нас, имея на борту запас топлива на обратный путь. Когда наш вертолет приземлился на «Дэйвисе», австралийцы были ошеломлены — они не ожидали, что мы прилетим так быстро. Мы без особых приключений доставили больного в «Мирный», где уже «под парами» его ждал американский «Геркулес». Забрав австралийца, он ушел на «Мак-Мердо» и дальше — в Новую Зеландию. Когда пришло сообщение, что больного успели спасти и австралийцы благодарят русских за помощь, Олег Федоров подытожил нашу работу:

— Вот так бы и на Большой земле жить, как в Антарктиде, без войн. И знать, что если тебе понадобится помощь, ты ее получишь, независимо от того, в какой стране живешь...

Он был прав: Антарктида — это материк, где все зимовщики чувствуют себя братьями. И когда приходит беда, на помощь готов броситься любой, кто способен спасти...

Через две недели, 23 января, при выгрузке «Башкирии» у острова Токарева тяжелую травму получил ее капитан Станислав Родин. И снова нашим вертолетчикам пришлось проявить высочайшее мастерство. Забрав пострадавшего с острова, Федоров посадил свой тяжелый Ми-8 на крохотный бассейн «Башкирии», который одесситы в считанные минуты закрыли деревянным брусом. Следом Карсов туда же доставил врачей с «Мирного». 24 января, когда «Башкирия» уходила на Родину, ее экипаж дал салют в честь взаимовыручки и братства людей двух опаснейших профессий — летчиков и моряков.

Вертолетчикам пришлось не только таскать с кораблей грузы, но и выполнять много других работ. Экипаж Карсова с австралийским ученым Нилом Яном летал на промер толщины ледника Шеклтона. Надо было выбрать место для буровой установки и новой полевой базы, начальником которой был назначен Василий Семенович Сидоров, известный полярник и замечательный человек.

На Ми-8 пилоты искали озера пресной воды на высоких столовых айсбергах для пополнения ее запасов на судах. Они выполнили десятки полетов к научным санно-гусеничным поездам Шереметьева и Манченко, забрасывая им аппаратуру, продукты и запчасти.

Мне часто приходилось летать с экипажами Ми-8, которые во многом только «открывали» для себя Антарктиду: иногда по необходимости, как в санрейсе на «Дэйвис», чаще — по собственной инициативе. Я хотел помочь им побыстрее и получше ее понять...

А что значит понимать? Это когда солнышко во всю светит, а ты знаешь, что вот сейчас она начнет хмуриться, снежок погонит, ветерком подует... Воздух вроде бы другим становится, пахнет иначе. Погода меняется очень быстро, ты ее начинаешь чувствовать. Но для этого нужно выйти в «поле», и не один раз. На станции, в домике, где датчики на улице, а самописцы в комнате, можно и двадцать лет просидеть, но так ее и не понять. А в «поле»... Там, когда она снег гонит, ты можешь услышать музыку. Симфонический оркестр играет, скрипка обязательно... И всегда в «поле» приходит ощущение какой-то неземной пустоты и тревожности, которое живет в тебе, каким бы ты храбрым не был.

...31 января два поезда, идущие на «Восток», попросили помощи — какая-то тяжелая деталь вышла из строя у тягача, понадобились пальцы для траков гусениц. Поезда ушли уже за «Пионерскую», высота там около 3000 метров, пустыня, сесть на Ил-14 невозможно, поэтому решили с Иваном Карсовым идти на Ми-8. Дошли к ним лишь со второй попытки — в первый раз не хватило топлива.

Прилетели. Сели. Я-то уже в пустыне этой бывал, и в одиночку по ней бродил. А тут думаю, дай-ка посмотрю, как ребята себя в ней будут чувствовать? Кое-кто из них уже второй раз пришел в Антарктиду, но в пустыню попал впервые. И говорю:

— Ну, вот что, мужики. Пока вездеходчики ремонт будут вести, отойдем пока в сторону. А то вы сверху на Антарктиду смотрите, и она вся ровная, да ровная, ни холмов, ни перекатов, вроде, не видно...

Пошли. Идем, болтаем о том, о сем. Я потихонечку оглянулся — ага, поезда скрылись. А отошли мы от них не больше километра.

— Ну, а теперь, — говорю, — сядем да покурим на бугорочке. Сели. Покурили. А когда встали, ни тягачей, ни вертолета, ни

людей нигде нет. Серая мрачная пустыня кругом, дело к вечеру, солнце тусклым кровавым шаром висит. Только снежочек иголочками шуршит. Смотрю, а лица у мужиков сереют, сереют... Мороз вдруг почувствовали, а он совсем несильный, всего за тридцать градусов. Дышать тут же стало тяжело...

— А куда идти? — спрашивают.

До них даже не дошло: посмотри на свои следы и по ним назад топай. Она их сразу же убила, в тот момент, когда растерянность пришла, убила. Спрашиваю:

— Что головами завертели-то?

— А где вертолет?

— Украли... По своим следам надо возвращаться. Сколько мы шли? Пятнадцать минут? Значит, километр всего отмахали, а ничего живого уже не видно. А то вы все: «Ровная, ровная... Где хочу сяду, где хочу — взлечу». Вот вам и ровная.

Пошли обратно. Увидели вертолет — повеселели, теплее, вроде, стало. А ведь ребята далеко не робкого десятка. И я снова убедился, как же угнетающе действует Антарктида на человека, сминает волю, лишает возможности четко мыслить.

Вернулись в «Мирный». После ужина зашел ко мне Иван Карсов, еще несколько ребят. Чай согрели. Зашел разговор и о нашем походе.

— А ведь перед тем, как сюда людей посылать, их надо психологически готовить, — задумчиво сказал Иван, — как космонавтов. Я правильно мыслю, Евгений Дмитриевич?

— Правильно. Только, где их готовить? Нет такой школы. И сколько книжек не напиши, пока человек на себе весь ее нрав не испытает, ничего он не поймет.

А для того, чтобы почувствовал, он должен поработать, и не на побережье, где станции, поселки мощные, а именно в поле, на новых точках. А почему? Вот приходишь, выбираешь площадочку, сел, палатку или домик ставишь... Газ, радио, приборы помогаешь установить. Загорелся огонь в печке, затеплилось — вот теперь поехали домой. Когда же новенький экипаж приходит, у него иногда по-другому дело ставится. Быстро выбросил людей и груз, и ходу оттуда. А люди, которые там в «поле» остаются на сезон работать, вроде они ему и не нужны. Я, дескать, свое дело сделал, я извозчик, я привез... Поэтому учить его приходится так, как и нас старики учили: «Ты куда, милый, собрался? А если тебя здесь оставить? А если у тех, кого привез, газовая плитка не заработает или печка-капельница? Они же через два — три часа замерзнут. А если радио не включится? Если они свой сигнал не подадут, или дым не сделают? Ты их найдешь? Не найдешь. Вот пока в порядок полевую базу не приведешь, не имеешь права уходить». Ну, да, они, полевики, могут сказать, дескать, мы сами все. Конечно, мы могли бы за это время два-три полета сделать — это налет, первичные посадки — это деньги. День ясный, хороший, упускать жалко. Но — увы, нельзя уходить! Вот я вам сегодня и показал, как себя чувствует человека, когда остается в этой пустыне.