Иржи Ганзелка - Там, за рекою, — Аргентина

Осторожно объезжаем грузовик, стараясь не поцарапать своей машины. Креол перевернулся на бок, с интересом следит за нашим маневром, а потом снова принимается рассматривать кинозвезд.

Paciencia! — Терпение!

К чему спешить? Он еще денька два полежит себе под машиной, около него появится несколько пустых бутылок и вырастет кучка окурков.

Может, во вторник, а может, и позже, кто знает?

В горах Мисьонес

— Наберите бензину, сколько можете; здесь его достаточно, — настаивает наш земляк Коварж и доливает бак, пока бензин не показывается в горловине. — Здесь у вас последняя возможность, господа; до самого Пуэрто-Игуасу вы больше нигде не достанете ни капли!

— Никакие мы не господа, да и все мы трое молоды еще, чтобы называть друг друга на «вы». Сколько вам лет?

— Двадцать восемь, — скромно признается Пепа Коварж. — Я приехал в Америку в тридцать шестом году, когда окончил промышленную школу в Кромержиже. Мне, собственно, хотелось немного попрактиковаться, ну и посмотреть мир. Я начал с Парагвая, он всегда встречает иностранца с распростертыми объятиями. Да только эти объятия столь «сердечны», что потом из них трудно вырываться, вам это известно, — вздохнул Коварж. — Лишь во время войны табачная компания перевела меня в Аргентину, и теперь я, как агроном, отвечаю здесь за целую табачную плантацию. Хотите посмотреть, как мы тут работаем?

Колония ФрамСанта-Исабель Среди прокаженныхМолодая йерба матэ В девственных лесах провинции МисьонесВодопады ИгуасуБразильские «сосны» — араукарии

Мы ходили по плантациям, слушая спокойный рассказ специалиста о выведении саженцев табака, о посадке молодых растений и уходе за ними, о заломке цветов и поэтапной уборке, о сложном процессе сушки и классификации табачного листа. Но вот в рассказ Коваржа просочились другие заботы: неуверенность, вызванная резким колебанием цен табака на мировом рынке. А потом вдруг он перешел на личное и заговорил о своих делах, о долгом одиночестве, о тоске по родине, о планах, мечтах и надеждах. Рассказывать, описывать, объяснять можно на многих чужих языках, но выражать вслух свои чувства можно только на родном.

Мы сидели за чашкой кофе у Коваржа, в его лесном доме, в простой бревенчатой избушке. Это были последние минуты перед расставанием, когда мало говорить не хочется, а сказать многое не хватает времени. Тягостное молчание нарушил голос Пепы Коваржа.

— Знаете, я всегда жалел, что покинул родину. Там бы мне никогда не пришлось так надрываться, как здесь, и я бы жил среди своих. Молодость никому не верит, пока сама не обожжется. Но с этим уж кончено, — он провел рукой по лицу. — Еще годик я здесь как-нибудь выдержу, чтобы не ехать домой с пустыми руками. Но ни за что на свете не останусь тут.

Таков Коварж. Один из многих…

И вот уже снова шуршат шины по щебню горной дороги. Камни отлетают от колес и барабанят по днищу машины. В рокоте мотора еще не отзвучали воспоминания о беседе с нашим молодым земляком, как вдруг руки у нас словно одеревенели.

— Остановись! Скорее аппарат! Или револьвер! Пяти-шести секунд явно недостаточно для того, чтобы повернуться к вещам, уложенным на заднем сиденье, приподнять краешек большого брезента, защищающего приборы от вездесущей пыли, открыть футляр, вскочить на сиденье, высунуться из открытого верха машины, навести фокус, заслониться от солнца и успеть щелкнуть, сделав снимок. Но будь у вас времени вдвое больше, все равно его не хватит, если вдруг из лесной чащи на дорогу выползет, как допотопное чудище, метровый ящер. Вас охватит чувство страха и отвращения, когда перед вами окажется похожая на крокодила сухопутная тварь темно-серого цвета, со светлыми поперечными полосами на спине, с омерзительной приплюснутой головой и неуклюжими дергающимися движениями. Да, это был лагарто, лесной ящер, обитающий в бассейне реки Параны. И мы не успели опомниться, как зеленая чаща сомкнулась и скрыла его.

Пропорционально квадрату расстояния

Вот уже третий час мы окружены лесом, безжалостно сжимающим узкую каменистую дорогу, пересекающую глубокие поперечные долины. Он давит, душит, рвется на самую середину дороги, а местами расщепляет ее на две светлые полоски пыли и камней, между которыми разрастается высокая щетка колючего кустарника. Окончательно исчезли продвинувшиеся далеко в глубь леса плантации чая, тунга, йербы и табака. Сюда уже не отваживаются проникать даже гринго, новые поселенцы, которых все время выгружают пароходы внизу, в портах.

Стрелка высотомера колеблется между 600 и 700 метрами. Вверх и вниз, как перпетуум-мобиле. Каменистые склоны способны прокормить здесь бесчисленное множество сорокаметровых тимбо, гуатамбу и лапачо, тысячи других редких и менее редких пород деревьев. Но простого человека с котомкой за плечами эти склоны не прокормят. Можно выбиться из сил, выжигая лес и корчуя пни, а в результате увидеть, как первый же ливень смел с таким трудом посаженные ряды йербы и табака. Только непроходимая чащоба девственного леса может устоять: там ствол подпирает ствол, сплетение лиан ведет к солнцу молодую, еще слабую поросль, как шесты— хмель; там не видать земли, так как она покрыта плотным ковром зелени.

Строители дороги через провинцию Мисьонес не слишком утруждали себя такими пустяками, как серпентины[51], пока в них не было острой необходимости. Большую часть поперечных ложбин они пересекли напрямик, без объездов. Для шофера пустой легковой машины с сильным двигателем не составляет никакого труда преодолевать склоны. На спуске чуть тормозишь первой скоростью и одновременно ножным тормозом. Если же в следующее мгновение начинается крутой подъем, то вполне достаточно оставить ту же первую скорость и дать полный газ. Только щетка колючек между колеями вселяет страх при мысли, что в ней может быть скрыт острый камень. А что же делать водителям грузовиков, перегруженных лесом? Им не останется ничего другого, как преодолевать самые крутые склоны на буксире, в паре с пустым грузовиком.

Глухое селение Фракран. Мы отмечаемся в полицейском участке. Отношение к нам аргентинских полицейских можно почти без исключений выразить формулой геометрической прогрессии. Их вежливость, услужливость, радушие и дружеская любезность возрастают пропорционально квадрату расстояния от Буэнос-Айреса. Пропорционально тому же квадрату убывает их чванливость, высокомерие властителей страны и своенравие бюрократов.