Иржи Ганзелка - Там, за рекою, — Аргентина

В Кармен-дель-Паране влияние славянской среды дает себя знать раньше, чем успеешь поговорить с первым жителем. Это типичная деревня, которая приспособилась к местному климату и условиям только в том, в чем это было необходимо. Ровные ряды чисто выбеленных строений. На некоторых виднеются даже орнаменты, образцы которых встречаются в Чичманах или в Стражнице[43]. Типичные высокие фронтоны на фасадах домов. Резные перила балкончиков. Лавочки под развесистыми деревьями. Аккуратные дворики. Чистые, одетые по-европейски люди. Нигде не слыхать испанского «Buenos dias!» Здесь говорят: «Поздрав панбуг!» или: «Добры ден!»

В Парагвае живет довольно много чехословаков. В большинстве своем это люди, приехавшие сюда с несколькими грошами в кармане, или те, кому нечего было терять. Мясник, мелкие ремесленники, торговец салом и плодами земли, представитель чехословацкой промышленности, технический работник больницы, врач, который ежемесячно вводит себе дозу кальция, потому что в здешней воде нет извести, и, наконец, соотечественник, живущий продажей питьевой воды — десять литров за восемь сантимов. Если спросить этих людей, зачем они приехали в Парагвай, то большинство из них скажет, что они ждут, когда смогут перебраться дальше, в Аргентину.

— Парагвай — транзитная станция Южной Америки. Это одна из немногих стран, куда дают въездную визу даже тем, у кого ничего нет в кармане. После нескольких лет пребывания в этом чистилище остается надежда либо получить аргентинскую визу, либо оказаться по ту сторону границы нелегально…

Кармен-дель-Парана исключение.

Кармен-дель-Парана в Парагвае то же самое, что Саэнс-Пенья в аргентинском Чако. Сюда приезжали те, кто дома привык иметь дело с землей. Побросали они в здешнюю землю семена хлопчатника, и он вырос. Сунули в почву саженцы табака, и они тоже выросли. Здесь росла маниока, рос тунг, привезенный с другого конца света. Потом кому-то пришло в голову, что в жарком Парагвае мог бы расти и рис. Его насыпали во влажную землю, обнесенную невысокими перемычками, и напустили туда воды. Рис обернулся «белым золотом», вторым «белым золотом» Парагвая.

Сюда понаехали украинцы, поляки, сербы, болгары. Они вгрызались в землю, построили Кармен-дель-Парану, выжгли участок девственного леса, разрезали его на равные прямоугольники и назвали все это «Колония Фрам».

Стоит только войти в трактир «У Репок», как тотчас же попадешь в Южную Словакию. Скамейки вдоль стен, чистота, словацкие кушанья.

— Выберте си, чо са пачи, — предлагает нам тетушка Репкова. — Боже, то ние можне, аж з Ческословенска стес тым аутом пришли. А цез Африку! Така диалька![44]

— Вы ведь у нас тут побудете денек-другой, правда? Вы должны посмотреть, как здесь живут люди. У меня ворох чешских газет, вы, верно, давненько их в руках не держали, — говорит чешский учитель Комарек, который учит детей из Кармен и окрестностей.

— Культура? Ах, что вы! Прочитаю одну книжку и жду, когда мне пришлют новую. Кино — вот и все! Ну и остается заниматься лишь удочками да еще вот этим, — он вынимает из шкафа толстый альбом с почтовыми марками.

Первое время в Кармен-дель-Паране было для переселенцев трудным. Жара, невыносимая жара, комарье, единоборство с девственным лесом и пнями. Путешествовать не было времени. Это вам скажет любой колонист.

— Где уж там, может когда-нибудь позже, а пока что мы об этом даже и не думаем…

Несколько дней пути поездом по Европе, потом в трюме самого дешевого парохода и снова поездом по американской земле. Из поезда прямо в лесные дебри. Спросите, к примеру, бухгалтера Рейхерта, что он нашел в Парагвае.

— А, что там говорить! Вот этот проклятый письменный стол, несколько пыльных улиц в Кармен и реку Такуари. Впрочем, вы ее сами видели час назад. Когда я пишу домой о Такуари, им там по ночам снятся кайманы или гремучие змеи. Ей-богу, на Сазаве[45] этой романтики было в сто раз больше, чем во всем Парагвае.

По обеим сторонам горит девственный лес.

Едкий дым валит через дорогу и застилает солнце. Красные языки пламени лижут столетние деревья и, чавкая, как людоеды, пожирают почерневшие ветви.

Вырубка корчится в родовых муках, и на землю, раскаленную солнцем и огнем, то и дело падают обугленные стволы. В корнях деревьев за последний кусок грызутся между собой чертенята в пурпурных одеждах и время от времени швыряют друг в друга пылающий сноп искр.

Колония Фрам.

Через два-три дня, когда погаснет последний огонек, когда остынет почерневшая земля, сюда придут люди со стальными плугами и запрягут в них волов. Свалят недогоревшие стволы и оттащат их на край вырубки, где они могут тлеть себе хоть десятилетия. А чудовищные колоссы, с которыми не справятся даже двадцать волов, останутся лежать посреди вырубки до тех пор, пока не превратятся в труху.

Право чиркнуть первой спичкой было записано в контракте.

Огонь — это единственная возможность, позволяющая человеку избавиться от девственного леса, где без мачете не пройти. Это единственный способ, как превратить путаницу лиан и ветвей в вольный простор и заставить землю плодоносить организованно. Человеку, пришедшему сюда с голыми руками, без пилы и топора, остается только одно: вытащить из кармана обтрепанный коробок, помолиться и чиркнуть спичкой.

Создается впечатление, будто мы вернулись на десять тысяч лет назад и заглянули в таинственный быт человека, который понял, насколько лучше иметь кучу зерна в пещере, чем в любую погоду охотиться на медведей.

Но здесь всему этому придана иная окраска.

Акционерное общество по колонизации, находящееся в Кармен-дель-Паране, нюхом истого биржевика почуяло, что имеет смысл использовать неукротимую тоску гринго по собственному клочку земли. А так как эти гринго попадают в американский девственный лес, подобно зайцам, ослепленным резким светом, то им стоит лишь протянуть с улыбкой руку и одновременно показать изящный планчик с нарисованными на нем квадратиками, цифрами, буквами и множеством линий.

— Можешь приобрести себе. Если хочешь. Выбери, какой квадратик больше всего понравится, и подпиши эту бумажку.

Почему бы им не подписать! Ведь они умеют читать и писать. Не беда, если они ни слова не понимают по-испански. Акционерное общество столь предупредительно, что даже располагает людьми, говорящими, скажем, по-польски или по-сербски.

Гринго подписывают и рьяно принимаются за работу. Встают затемно и ложатся в темноте. Руки их твердеют от мозолей, а субтропическое солнце покрывает их предохраняющим слоем бронзы. Люди укладываются спать с мыслью о магическом слове, услышанном ими в первый же день: «Titulo definitivo» — «Полное право собственности».