Михаил Володин - Индия. Записки белого человека

В прежние времена был такой жанр — очерк. Сейчас из-за возросшего темпа нашей никчемной жизни он почти исчез. А жаль… Получал, скажем, журналист задание — написать о передовике-экскаваторщике. Понятное дело, передовик чаще других махал ковшом и, наверное, лучше зачищал стенки котлована, а может, с помощью только ему известных приемов экономил тонны топлива. Но читателю это все было пофиг! Ему, читателю, если что и было интересно в герое-экскаваторщике, так вовсе не профессиональное, а человеческое. Например, то, что сын у экскаваторщика на три года сел в тюрьму за превышение пределов самообороны. «Вот несчастье-то!» — радостно восклицал журналист и выпытывал за бутылкой у бедняги-экскаваторщика историю его сына. Как тот шел со своей девушкой по парку, как напали на него трое бандитов с ножом, как не струсил пацан, выхватил у бандюгана финку и в горячке драки засадил ее одному из нападавших в живот, а тот возьми и на месте откинь копыта. В этом месте экскаваторщик горько вздыхал, выпивал рюмку и, уронив голову на грудь, выстанывал сокровенное: «Научил на свою голову пацана ничего не бояться и никому не уступать!» Вот на этой фразе журналист и строил будущий очерк.

У Такеичи тоже была история.

После четвертого сеанса я пригласил Такеичи в крошечную — на три столика — забегаловку под названием «Свободный Тибет». Сам я там ужинал чуть не ежевечерне: никогда прежде мне не доводилось есть такого вкусного тофу. В меню было с десяток рецептов — каждый по-своему хорош, но больше прочих мне нравился тофу, приготовленный в густом коричневом соусе вместе с острым зеленым перцем и черными китайскими грибами. Им я и вознамерился угостить массажиста.

— Ты шутишь! — улыбнулся Такеичи, когда я поделился с ним своей идеей. — Приглашать японца на тофу в Индии, это все равно что угощать англичанина индийским виски!

Но я настаивал, и он согласился. Правда, со странным условием: после ужина я должен был проводить его домой.

Мы сидели в «Свободном Тибете» и ждали, когда принесут наш заказ, а я все силился понять, чем вызвана необычная просьба. И какие только мысли не лезли мне в голову! Наконец, словно догадавшись о предмете моей задумчивости, японец тихонько дернул меня за рукав и сказал:

— В темноте я совершенно ничего не вижу.

— У тебя куриная слепота? — облегченно спросил я.

— Глаукома, — ответил японец. — Сейчас при солнечном свете у меня зрение — семь процентов. А через три года ослепну полностью.

— Откуда ты знаешь? — Вопрос выскочил у меня непроизвольно.

— Я все рассчитал, — сказал Такеичи и улыбнулся всегдашней своей спокойной улыбкой.

Больше всего в его рассказе меня поразило то, что он и в самом деле все рассчитал — и когда станет слепым, и что при этом будет делать…

Он работал программистом в Осаке. К двадцати четырем годам руководил группой из восьми человек. И в целом все шло как надо. У него была любимая девушка. В день, когда Такеичи исполнилось двадцать пять, девушку сбила машина. Через неделю ее не стало. В тот вечер у него впервые заболели глаза. Боль была такой сильной, что хотелось кричать. Он и кричал, но по другому поводу. Наутро со зрением произошла странная вещь. Края предметов казались размытыми. Так видит человек, открывающий глаза под водой. Вскоре Такеичи впервые услышал название своего недуга — глаукома.

Это была редкая быстро прогрессирующая форма заболевания. Через год стало ясно, что болезнь нельзя не только вылечить, но даже существенно замедлить.

— И тогда я вспомнил про шиацу, — неожиданно закончил рассказ Такеичи.

Только сейчас я обратил внимание на то, какие большие у него зрачки. Японец смотрел, не мигая, и я наконец осознал, что он меня не видит.

— Ты считал, что тебе поможет массаж? — спросил я, не поняв, что имел в виду мой знакомый.

— Мне нужно было научиться чему-то, что будет кормить меня, когда я ослепну. Раньше шиацу разрешали делать только слепым массажистам: знатные люди не хотели, чтобы посторонние видели их голыми. А кроме того, считалось, что слепота повышает чувствительность пальцев. Вот я и…

Я не дал Такеичи закончить фразу.

— У тебя фантастические пальцы! — Я сказал это с излишним запалом, мне хотелось хоть как-то его приободрить.

— Спасибо, со временем станут еще лучше, — грустно пошутил Такеичи. Внезапно его лицо напряглось. Казалось, он к чему-то прислушивается. — Андреа? — позвал он, глядя мимо меня.

Я обернулся. В дверях стояла та самая немка, которую я увидел в день, когда познакомился с Такеичи. Она молча смотрела на японца, и у нее в глазах отражалась непокрытая абажуром электрическая лампочка.

— Я пойду. — Такеичи поднялся, вытер салфеткой рот и вновь, как когда-то за завтраком, учтиво поклонился. — Жаль, что тебе нужно ехать. Спина у тебя еще совсем «сырая». Делай упражнения и посматривай в глаза своей лягушке!

Он взял под руку девушку и уже совсем было вышел из «Свободного Тибета», но в последний момент обернулся.

— Кстати, спасибо за тофу. Ты помог мне избавиться от типично японского предрассудка, что нигде его не умеют готовить так, как у нас.

Часть VI

Путешествие на одном месте

Глава 21

Десять дней молчания

Дхарамсала

«Дхарамсала» означает «пристанище при храме». Случайно или преднамеренно, в этом селенье в предгорьях Гималаев получил от индийского правительства пристанище Далай-лама, после того как в 1959 году ушел из захваченного китайцами Тибета. Отсюда я начал самое странное путешествие, которое когда-либо совершал в своей жизни, — путешествие внутрь самого себя. Это был десятидневный поход в попытке отыскать собственную сущность. Я и сейчас не знаю, насколько он мне удался.

С юности в памяти засела фраза: «Почему ты вбила себе в голову, что должна быть счастливой?» — спрашивал Осип Мандельштам свою жену, Надежду Яковлевну. Вопрос настолько поразил меня, что я еще долго козырял им, ставя в тупик знакомых. Он звучал тем удивительнее, что сам я считал себя человеком исключительно счастливым. Крепкий запас любви и здоровья, полученный в детстве, позволял легко отряхиваться от повседневных неприятностей и бежать по жизни с высоко поднятым хвостом. Никто мне не говорил, что я должен быть счастливым, я просто был им.

С годами фраза забылась. Потом вспомнилась вновь. И однажды я не увидел в ней никакого парадокса. Я стоял на распутье и не знал, что делать со своей жизнью. От прежней гармонии и благополучия не осталось и следа. И понемногу я — вначале робко, а потом все настойчивей — начал спрашивать самого себя: а почему? почему, в самом деле, мы так стремимся к счастью?