Большой пожар - Владимир Маркович Санин

– Ты забыл сказать, что на семнадцатом двенадцать человек было, – напомнил Юрий.

– Считай, что сказал. А вот что я в самом деле забыл: к этому времени Уленшпигель свою цепочку до нашей дотянул, так что не пришлось больше разбивать перегородки из стеклоблоков на лоджиях, Уленшпигель с напарником Рожковым тоже своих клиентов наверх поднимали. Сколько у Володьки там было, не помнишь?

– Человек пять-шесть, – сказал Юрий. – Ему там тоже несладко пришлось, сама его порасспроси. Валяй дальше, Коля.

– Одну женщину я уговорил, помог ей встать на штурмовку и ноги переставлять со ступеньки на ступеньку, пока Юра ее сверху не подхватил; а вторая, понимаешь, тоже была согласна, но все время, хотя я ей запрещал, смотрела вниз и обмирала, а это очень опасно: вдруг на штурмовке – и в обморок? А она маленькая такая, как птичка, и я подумал, что сил у меня хватит: посадил, как ребенка, на шею и вместе с ней поднялся… Ну а мужики сами полезли, пришлось только подстраховывать… Вот и все о шестнадцатом, а если тебя интересует психология, то такая деталь: тот самый мордоворот, который хотел первым спасаться, стал требовать, чтобы я его чемодан наверх поднял, какой-то документ показывал, начальству грозился жаловаться. Попадаются же такие субъекты! Сказал бы ему, не будь при исполнении… Ладно. Итого нас на семнадцатом оказалось, считая Юру и меня, двадцать один человек, повернуться было трудно, и у Уленшпигеля через перегородку немногим меньше. Оставаться там было нельзя, дым так валил, что даже на свежем воздухе воздуха не хватало, мордоворот и о чемодане забыл, на штурмовку рвался.

– Погоди, – перебил Юрий, – не двадцать один, а двадцать два, ты про горничную забыл. Она к нам пулей на лоджию выскочила, очень кричала, не столько от ожогов, сколько от страха. Обожгло ее не очень, колготки подпалила.

– Галя Макаренко, – улыбаясь, припомнила я. – Она и сейчас работает на семнадцатом, только не горничной, а дежурной по этажу. Она хвасталась, что прокатилась, как панночка у Гоголя, на шее у «красавчика-пожарного». На твоей шее, Коля?

– На моей, – проворчал Николай, – я ведь ту птичку-невеличку снова на себе поднимал, и твоя панночка тоже умолила. Так в меня вцепилась, что через боевку синяков наставила… Словом, подняли мы всех на восемнадцатый, потом на девятнадцатый, а там… прямо в кухню ресторана. Быстро подняли, нам два повара сверху помогали. А они там хорошо забаррикадировались, двери у них плотные, обитые жестью, на кухне и дыма почти не было. Уленшпигель тоже своих погорельцев поднял, оборванных и замызганных, такой антисанитарии на кухне небось отродясь не видывали. Нас стали угощать, но мы только по чашке кофе выпили, и то на ходу – поспешили по внутренней винтовой лестнице, по какой официанты с подносами ходят, прямо в ресторан, на двадцать первый этаж…

Рассказ Володи Никулькина я застенографировала, вот он без всякой редакции:

– Не знаю, как чувствовали себя на верхотуре товарищи капитаны, а тогда лейтенанты Клевцов и Кожухов, а я лично чуть не помирал от страху. Граждане, думаю, братья молочные, как пишет Зощенко, и чего я попер в пожарные? Я ведь, Ольга, Николаевна… ладно, просто Ольга, я ведь ужасно не люблю гореть синим пламенем, мама сто раз говорила, что лучше бы ты, Вовочка, – это для мамы я Вовочка, для мамы небось и сам полковник товарищ Кожухов просто Мишенька… – так лучше бы ты, говорит, как твой папа, стал бухгалтером в пищеторге и тебя бы во всех магазинах цветами встречали. Правильно, говорит, тебя народ прозвал Уленшпигелем, авантюрист ты и шалопай, женился даже не как все люди, а в ванной – это потому, что я со своей Ритой в ванной познакомился, когда ее квартира горела. Недоразумение, говорит, ты, а не пожарный, пожарные должны быть матерые, серьезные и с усами, а ты коротышка, общий насмешник, и ветер у тебя в голове, семейным людям на спину Нефертить клеишь и рекламу «Пейте томатный сок»! – Выпалив одним духом эту тираду, Володя продолжал: – Но поскольку вы, Ольга Никола… или просто Ольга, в наших делах собаку, извините, съели и вас не обманешь, признаюсь, что от страху я чуть не отбросил сандалии, не сразу, а тогда, когда зыркнул вниз с девятнадцатого этажа. Мама моя родная, теща любимая! В жизни еще так не пугался, разве что когда – вспомнить жутко! – шмякнул о дверь авоську с бутылками пива. Не волнуйтесь, Ольга, и не меняйтесь в лице, не разбил, только одна чуть треснула, не принял обратно грубиян из «Стеклотары»… С цепочки, что ли, начинать? Впереди лейтенанты полезли, я за ними налегке: «фомич», две спасательные веревки в мешочках, «Дымок» – это сигареты такие, высшего класса, и фотокарточка жены в боковом кармане. Был я третьим, чувствовал себя человеком, а потом черт дернул начинать свою цепочку – это когда лейтенанты на пятой лоджии застряли. За мной Рожков Боря полез, за ним другие на подхвате – словом, «связали» цепочку и стали спускать артистов, как мы их условно называли, потому что в гостиничные номера только артистов поселяли, которые приезжали на гастроли. Мы, конечно, документов на лоджии не проверяли, но из стенгазеты потом узнали, что одного народного артиста спустили, двух заслуженных и сколько-то, не помню, обыкновенных, у которых всемирная слава впереди. И знаете, что в высшей степени странно и даже необъяснимо? Что обыкновенный, то есть менее ценный для зрителя субъект, хочет жить ничуть не меньше, чем заслуженный и даже народный! Один заслуженный одним обыкновенным возмущался: «Без звания, без таланта, на ролях „кушать подано“, а вперед лезет!» Это потому, что мы того самого «кушать подано» первым спустили, у него сзади так штаны обгорели, что ни в один ресторан не пустят. А народный оказался отличным малым, даже шутил, хотя и зубами лязгал. Фамилию забыл, помню только, что не Смоктуновский и не Гурченко. Вношу поправку! Я вам говорил, что там были одни артисты, но правил нет без исключений, так как администраторы в гостиницах люди исключительно отзывчивые и сердечные, за простое спасибо плюс десятку хоть слона из зоопарка в люксе поселят. Вот капитану, а тогда лейтенанту Клевцову один тип с чемоданом попался, а мне – с тремя ящиками, и в каждом по пуду помидоров, на рынок привез. Очень сокрушался, четвертной билет, говорит, этой рыжей за полулюкс подарил, а для чего? Чтобы чуть не сгореть в этом полулюксе, будь он трижды проклят! Слезу даже