Большой пожар - Владимир Маркович Санин

– Да ты же настоящий хулиган! – возмущался директор, обнимая и поздравляя Сережу. – Я же должен тебя гнать в шею с волчьим билетом!

И снова – из-за тети Шуры!

Вез он на вокзал к поезду двух пассажиров и вдруг увидел, что из окон Дворца искусств повалил дым. Первая мысль: половина седьмого, тетя Шура кончает в шесть и ушла домой. И тут же вторая: а вдруг не ушла? А вдруг ее снова попросили посидеть с детьми, как это было вчера и позавчера? И Настина смена сегодня!

Я оговорилась: пассажиров он из машины не высадил, они наотрез отказались. Он просто вытащил ключи, крикнул на прощанье: «Черт с вами, сидите!» – и бросился к центральному входу Дворца, куда уже подъезжали пожарные. Подбежал к лифтам, из которых валом валили возбужденные люди, вскочил в освободившийся, нажал кнопку – не идет! Вбежал в другой – не идет!

– Куда прешь? – набросился на него лифтер. – Пожар, не ходют больше лифты, заблокированы!

И тогда Сережа, не раздумывая, по центральной лестнице побежал наверх, навстречу самому необыкновенному приключению в своей жизни.

Опоздай он хотя бы на полминуты – и эта история не имела бы продолжения, потому что на пятом этаже огонь врывался в лифтовой холл и на лестницу. Но Сережа не опоздал, успел проскочить и, подгоняемый тревогой и дымом, поднялся на седьмой этаж, где увидел открытый лифт. Надеясь на чудо, нажал кнопку – пошел!

– А дверь в бельевую была закрыта, – рассказывал Сережа, – даже от сердца отлегло: ушла, наверное, домой… А если не ушла и на четырнадцатом с Настей? С четырнадцатого гостиница там начинается, только бельевая на двенадцатом. Прибежал – здесь они! И ко мне – тетя Шура, две девочки-близнятки и мальчик, лет шести-семи дети, не больше. С меня пот ручьем, сердце выпрыгивает, но ведь повезло-то как – успел! Ну хорошо, успел, а что делать? Попробовал вызвать лифт – не получилось. А дыма все больше, нет, думаю, здесь оставаться нельзя. А куда идти? Дежурная по этажу в 01 звонит, Настя и Таня, ее подружка, бегают и жильцам в двери стучат, окна раскрывают от дыма. Я – мальчика на руки, тете Шуре и Насте говорю: берите девочек – и айда на выход! А Настя – мне нельзя, говорит, тут, может быть, еще жильцы остались, я потом. Да куда ж ты, говорю, потом, если пожар сюда идет? Нет, говорит, я потом, вы же знаете Настю, она гордая, пуще огня боится, что за дело упрекнут. Ну, мы с детьми пошли вниз, а дыма все больше, дети кашляют и плачут, а тетя Шура за сердце хватается. «Не дойдем, – говорит, – воздуха не хватит». Дело, думаю, плохо, не привести бы их в самый пожар. Взял у тети Шуры ключ, открыл бельевую и завел их туда…

Жизнь артиста! Детей привезли с собой на гастроли родители, певица и ее муж-аккомпаниатор, – не на кого оставить. Дима рассказывал, что певица, молодая и очень красивая женщина, прорвалась через все кордоны и упала перед генералом Ермаковым на колени: «Спасите моих детей!» Но случилось это получасом позже, когда слух о пожаре облетел весь город.

Вот что сделал Сережа.

Разведав и оценив обстановку, он пришел к выводу, что в бельевой оставаться нельзя: дым туда пробивался через какие-то невидимые щели, иной раз даже с искрами; поэтому, прихватив с собой охапку одеял, он вывел тетю Шуру и детей на лоджию, укрыл их, велел никуда не уходить и бросился за Настей. В это время во Дворце вырубили свет, дыма становилось все больше, и Сереже пришла счастливая мысль заскочить сначала в бельевую, намочить под краном полотенце и обмотать им голову. Сделав это, он стал подниматься по внутренней лестнице и между 13-м и 14-м этажом натолкнулся на Настю. «Шаталась, как пьяная, – вспоминал Сережа, – уже падала, когда я ее подхватил, очень дыма наглоталась. Взвалил на себя, принес на лоджию, а Настя уже без памяти, тетя Шура искусственное дыхание ей сделала – она ведь всю войну медсестрой прошла. Настю очень тошнило, но ничего, ожила».

Сережа еще покидал лоджию два раза.

– В первый раз – это потому, что увидел, как из главного здания люди на шторах спускаются, – продолжал он. – А под нами – крыша кинотеатра, может, и нам попробовать? В бельевой-то – простыни, пододеяльники стопками на стеллажах лежат, чего их жалеть. Тетя Шура сначала не пускала, через стеклянную дверь было видно, что в коридоре уже ковровая дорожка занялась, но я ей доказал, что если огонь до нас дойдет, будет еще хуже. До бельевой недалеко, метров пятнадцать, проскакал их козлом, а в бельевой угол уже горит, вот, думаю, здорово, что мы здесь не остались. Схватил под мышки по охапке простыней – и бегом обратно, а по дороге услышал в одной из комнат какой-то стук. Принес простыни на лоджию, говорю тете Шуре, что там кто-то есть, а она: «Батюшки, да это ведь в дежурке монтер и слесарь, Соломатин и Филимонов!» Тогда-то я во второй раз побежал – за ними. Стучусь, подпрыгиваю, потому что огонь за штаны хватает, кричу им: «Выходите на лоджию!» – а они меня подальше посылают – дверь, оказывается, конопатят, отсюда и стук. Я их тоже хотел послать, но все-таки уговорил, послушались, открыли дверь и побежали за мной на лоджию. И хорошо сделали, потому что коридор через несколько минут весь охватило, и бельевая сгорела, и их дежурка. А Настя от свежего воздуха уже совсем очухалась и стала причитать, что уходила она вместе с Таней, где теперь она, может, задохнулась в дыму? Я бы с удовольствием побежал за Таней, но было поздно, в коридоре огонь и дым, не пройти. Настя плакала, винила себя, но тут мы услышали, что наверху кто-то кричит, я перегнулся через перила и увидел, что это дежурная с четырнадцатого на лоджии. Я ее спросил, как у них там дела и где Таня, и она сказала, что собрала кого смогла на лоджии, Таня тоже здесь, только сильно отравленная и волосы подпалила… Ну что еще рассказывать? Детей было очень жалко, ужас у них был в глазах, еще жить, можно сказать, только начали, а тут такое. Тетя Шура их отвлекала как могла, сказки рассказывала, но ей самой тоже было плохо, за сердце держалась. Вот Настя – молодец! Как очухалась, сразу начала командовать: «Эй, мужики, за работу, связывайте простыни, да так, чтоб узлы были как