Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

"Рот выше, глаза ниже", - как-то там объяснял ему кто-то в детстве. Сейчас это всплыло как чужой голос.

Он успел вдохнуть. Почувствовать, как слева дует ветер - слабый, но есть. Не тянуть его за шкирку, как раньше, а просто… попросить.

"Сюда. Сейчас. Под лапы".

Порыв подхватил землю, поднял лёгкую пыль, на миг превратил твёрдый грунт под зверем в скользкий. Волк в прыжке едва-едва просел, потерял высоту.

Этого оказалось достаточно.

Меч рванулся сам - не по книжке, не по тренировке. Удар получился странный, рубаный, сбоку, скорее от отчаяния, чем от искусства.

Но сталь вошла в плечо зверя, разорвала кожу, сбила с курса. Волк завыл, прокатился по земле и резко ушёл в сторону, не желая продолжать. Для взрослых это был "очередной отогнанный", для него - первая, настоящая победа в схватке с врагом.

Он стоял, дрожа, и только когда к нему в бок ткнулась лошадиная морда, понял, что до сих пор задерживает дыхание.

"Это я, - гудело у него внутри. - Не дядя. Не тётя Мира. Не Гроза. Я".

Юркий под ладонью тихо звякнул - будто соглашается.

Бой закончился не победным кличем, а тяжёлым выдохом.

Чужая стая в какой-то момент поняла, что лёгкой добычи не будет.

Пара туш осталась на траве - и когда дыхание их совсем оборвалось, шерсть на них пошла пятнами, слазить, уступая место человеческой коже. На земле лежали люди: изломанные, в обрывках одежды.

Остальные оборотни ушли в лес, унося раненых. Лес закрылся за ними, как дверь.

Людей тоже доставалось, но не насмерть: один стонал, прижимая разодранную руку; другой выл сквозь зубы, когда Мирослава прижигала рану травяным отваром. Князь стоял, тяжело дыша, опершись на Лист.

Он провёл ладонью по плоскости клинка, вытирая кровь, и покачал головой:

- Как я и сказал вчера, кузнец, - меч у тебя с характером. Добивать лишнего не даёт. Зато там, где мои люди под ударом, - сам в руку идёт.

Радомир, тоже весь в царапинах и в крови - большей частью чужой, - только повёл плечом:

- Ну… значит, сошлись характерами. Я только металл сложил. Дальше - ваши с ним дела.

Он не стал вслух говорить, как сам боялся, что меч "не примет" князя. Боялся, а теперь видел: принял. С оговоркой, но принял.

Гроза стояла чуть в стороне. Смотрела на траву, на кровь, на человеческие стонущие тела и на тех, кто только что был волками.

"Эта стая чужая, - думала она ясно. - Но моя делала то же. Или сделала бы. И если их не остановить… будет только больше вот таких полей".

В памяти всплыли Мирославины слова:

"Иногда лес закрывают. Делают круг. Там можно жить, охотиться, растить щенков. Но наружу - нельзя. Не клетка, а граница".

"Если я этого не сделаю, - холодно сказала она себе, - я буду всю жизнь бежать. От них, от себя, от крови. И однажды чья-то деревня станет вот такой же. Может, Любавин дом. Может, чей-то ещё. И я не смогу сказать “это не я”. Потому что это мы".

Решение встало внутри тихо, но намертво. Как камень, который наконец перестал катиться.

Обратный путь до города никто особенно не запоминал. Всё смешалось в одно: стук копыт, стон раненых, короткие команды, запах крови, дыма, травы.

Князь ехал чуть впереди, молча. Иногда отдавал короткие распоряжения:

- У северной просеки - выставить сторожей.

- В дозоры - только тех, кто умеет вовремя вернуться.

- Про стаю - молчать, пока сам не скажу, что говорить.

Степан подъехал к Радомиру ближе к концу пути, когда дыхание более-менее выровнялось.

- Слушай, кузнец, - сказал он вполголоса. - Если я кому-нибудь скажу, что ты молотом волков размером с телят по склону катаешь, мне никто не поверит. В лучшем случае скажут: "Степан опять после кваса сказки травит".

- Вот и не говори, - буркнул Радомир. - Пусть думают, что я просто подковы кую. Спокойнее жить будем.

- Как скажешь, - пожал плечами Степан. - Но я-то видел. И князь видел. Не удивляйся потом, если за тобой ещё раз придут. Не только за мечами.

Радомир тихо выругался себе под нос, но спорить не стал.

Судьба, похоже, уже решила, что его место - не только у горна.

Вечером, уже когда городские стены проглотили выезд обратно, Гроза поймала Мирославу на коротком отрезке пути между конюшней и флигелем.

Мальчишку отправили мыть руки и считать новые синяки, Радомир пошёл договариваться о месте для раненых, князь - к своим советникам. На какое-то мгновение две женщины остались почти одни, только с запахом крови на одежде и лесом, который всё ещё шептал из-за стен.

- Ты говорила, - начала Гроза без предисловий, - про лес, который можно… закрыть. Куда стая войдёт. И не выйдет, пока сама не захочешь.

Мирослава остановилась.

Повернулась к ней. В глазах - никакого удивления. Только вопрос: "Ты точно понимаешь, о чём просишь?"

- Говорила, - кивнула она. - Есть такие круги. Старые. Их не просто так делают. Это тяжело. Это потом не развяжешь, как ремень. И решать должна не я. И не князь. Ты.

Гроза сжала кулаки, чувствуя, как на ладонях ещё саднят свежие царапины от челюстей.

- Я решила, - сказала она глухо, но твёрдо. - Я не хочу, чтобы моя стая когда-нибудь сделала с другим хутором то, что эти сделали сегодня. Или с Любавиным домом. Я… не буду их резать. Но и делать вид, что "это всё не я", тоже больше не хочу. И я хочу научить их, показать, что можно жить по другому. Понимаешь?

Мирослава молча кивала на каждое слово.

Где-то внутри у неё отдавалось своим: "Вот он, шаг. Тот самый, после которого уже нельзя вернуться в прежнюю клетку".

- Тогда, - ответила она наконец, - когда всё с князем уляжется… пойдём в лес. Ты - позвать. Я - закрыть. Леший… если захочет, поможет. Но помни: когда круг замкнётся, назад пути не будет. Для них и для тебя. Выйдут только те, кто сможет измениться.

Гроза усмехнулась коротко, безрадостно:

- Назад у меня всё равно нет. Там - стая, которая увидит во мне поводыря. Тут - те, кого я сама выбрала. Родомира, Милаша, тебя. Я уже выбрала направление. Осталось только… по нему следовать.

Мирослава посмотрела на неё долгим испытующим взглядом. Потом тихо сказала:

- Ладно, волчица. Будь по сему.

И пошла