А. Лукин - Чекисты. Книга первая

Вхожу в кабинет коменданта. Чувствую, внутри все похолодело. Но ничего, беру себя в руки. Рассказываю, что разыскиваю Ивана Кондратюка, — он шел на родину, в Мерефу, и, как мне известно, попал сюда.

— Можете говорить по-русски, — усмехается немец. — Я долго жил в вашей стране.

Он достает из шкафа какое-то дело.

— Так вы говорите, Кондратюк ваш муж?

— Муж.

— Какой же он муж, если уверяет нас, что у него жены нет.

Я даже растерялась.

— Как это нет? — спрашиваю. — Я его жена, вот и документы.

И тут меня осенило.

— Пусть он сам мне это скажет, — говорю я с возмущением и с ходу разыгрываю сцену ревности: дескать, если муж меня бросил, то хочу слышать это от него, а не через немецкого коменданта.

Немец с явным интересом посмотрел на меня. Что поделаешь, женская логика — странная вещь.

— Хорошо, — недоверчиво говорит комендант, — предположим, что он действительно ваш муж. Расскажите, как он был одет, что было у него с собой?

— Одет в теплое полупальто, зимнюю шапку, в карманах — камешки для зажигалок, зажигалки, крестики. Брал, чтобы менять на хлеб.

— А часы у него были?

— Да, золотые, наручные.

— А еще что было у него?

Я мучительно припоминаю: кажется, все сказала, что еще? И тут вспомнила:

— Еще были золотые монеты.

— Где вы их взяли?

— Достались по наследству от его отца, расстрелянного большевиками.

И только тогда, когда я сказала про эти золотые рубли, я почувствовала, что комендант начинает верить мне. Верить, но еще не доверять.

Нельзя терять времени, и я бросаюсь к нему:

— Умоляю, разрешите мне свидание с Иваном. Как же так, Советская власть нас преследовала, теперь вы, наши освободители, начали…

Но слова мои не очень действуют.

— Вспомните, — снова обращается ко мне немец, — какое белье было у вашего мужа?

Как же не вспомнить, когда я сама на дорогу штопала Максиму рубашку!

— Голубое, на правом рукаве ниже локтя штопка.

— Хорошо, — неожиданно говорит немец, — свидание я разрешу, но отпустить не могу.

И он распорядился, чтобы привели Ивана.

Я содрогнулась, когда увидела его. Он был страшно грязный, оборванный, в чужих рваных ботинках. И тут словно какая-то сила подняла меня и толкнула ему навстречу. Кинулась ему на шею, начала целовать и плакать.

— Боже, почему ты здесь?! — реву я в голос. — За что нас так преследуют всю жизнь! — а сама тихонько спрашиваю:

— Что делать дальше?

Он так же тихонько отвечает:

— Проси.

Увели Ивана. Бросил он на меня взгляд — долгий, понимающий, словно бы прощался со мной, с товарищами. И я опять кинулась к немцу. Сую ему в руки характеристику, подписанную Лантухом.

— Прочтите, герр комендант, и вы увидите, какой это замечательный человек.

— Вижу, вижу, — говорит не так сухо, как раньше, комендант. — Вы хорошие люди, но есть же среди украинцев и плохие, коммунисты, партизаны, потому и к вашему Ивану такое отношение.

Тут вошел какой-то пожилой офицер в форме “СС” — видно, начальник коменданта. Они поговорили о чем-то по-немецки: я почувствовала, что речь идет обо мне и эсэсовец соглашается с комендантом.

— Мы бы отдали вам Ивана, — сказал комендант, когда эсэсовец вышел, — но документы на него уже отправлены в пересыльный пункт.

Это значило, что я опоздала, — завтра Ивана повезут в киевское гестапо.

Я взмолилась:

— Разрешите мне самой пойти за ними. Я думаю, что там тоже есть благородные люди.

И комендант разрешил.

Все складывалось так удачно, что я даже не верила своему счастью. Мы со свекровью отправились в пересыльный пункт. Немец-офицер распечатал пакет, удивленно покачал головой, но ничего не сказал, отдал мне бумаги Ивана.

Вышел ко мне Иван. Вернули ему одежду.

— А золото вы должны оставить, — предупредил комендант. — Приказ фюрера.

Я расхрабрилась, говорю:

— Нет такого приказа, герр комендант. — Гляжу, Максим усмехается, достает золотую монету и кладет на стол перед ним.

Немец взял:

— Пусть это останется у меня на память о такой хорошей украинской семье, как ваша.

А Иван, как только мы отошли от лагеря, сказал:

— Надо скорее освобождать Жоржа. Пропадет. Здесь у него слишком много знакомых.

Дудкин работал раньше в этом лагере и за отказ выехать в Германию был приговорен к расстрелу. Но ему удалось бежать. Чтобы его не узнали, по совету Кудри он обмотал лицо шарфом и старался не выходить из барака.

Максим в тот же вечер разработал план освобождения Жоржа. Идти за ним должна была Женя Бремер. Она получила пропуск за Днепр и явилась в лагерную комендатуру. Женя была “фольксдейч”, и разговор с ней был иным. Ее приветливо встретили, особенно когда узнали, что она пришла сюда в поисках сына — “бедного немецкого мальчика Адольфа, мобилизованного большевиками, который сейчас томится в лагере вместе с этими ужасными украинцами”.

План Максима удался. “Бедного Адольфа” искали офицеры, фельдфебели, солдаты и, конечно, не нашли. Женя плакала и, уже прощаясь, как-то вскользь, словно бы вспомнив что-то не очень важное, обронила, что здесь сидит еще один украинец, невинный человек, муж ее подруги немки, и назвала фамилию Жоржа. Дудкина выпустили из лагеря. Еще один выкарабкался из пропасти. Выкарабкался, чтобы назавтра опять шагать над бездной.

У Кудри был большой праздник — связь с Центром все же удалось установить. К нему прилетели из Москвы два связиста. Правда, из-за сильного зенитного огня их сбросили не в районе Киева, а где-то над Каменец-Подольской областью.

Почти три недели продолжался рейд этих отважных людей. Их ловили, они пробирались лесами, обходя населенные пункты, ловко избегая полицейских кордонов, несколько раз ускользали от облавы и наконец, больные и измученные, пройдя 650 километров пешком, добрались к Максиму.

Он надежно запрятал своих гостей, подлечил их, дал возможность отдохнуть и потом, проводил из города, передав с ними важные сообщения Центру. Между прочим, он докладывал, что первого мая одна из его групп организовала крушение эшелона с боеприпасами и войсками на перегоне Киев — Жмеринка, а вскоре еще более крупное крушение в Дарнице. Он сообщал также и о других диверсиях, в том числе и о том, что им удалось обрезать тормоза и пустить с откоса к Подолу трамвай, переполненный немецкими офицерами.

В эти дни Максим узнал, что в Киев прибывает крупный руководитель нацистской партии, министр оккупированных областей Розенберг. Оккупантам надо было усилить вывоз в Германию рабочей силы, продовольствия, металла. Прилетел также гаулейтер Украины Эрих Кох. На совещание были вызваны все гебитцкомиссары, штадткомиссары и другие высшие административные чиновники Украины. Труппа оперного театра готовилась к большому концерту, на котором должны были присутствовать Розенберг и Кох.