Василий Ефименко - Ветер богов

— Многие вещи мне кажутся только пропагандой, господин офицер!

— Почему так думаете?

Эдано уперся глазами в пол.

— Вот вы говорили о тех, кто наживался на войне… Дзайбацу[27], может быть, не знаю. Но при чем здесь его величество?

— Но император действительно самый богатый человек в Японии. Его состояние перед войной составляло тридцать миллиардов иен, а за годы войны выросло в два с половиной раза. Это официальные данные, — сказал Гуров. — По-вашему, и войну Япония вела справедливую?

— Иначе его величество не разрешил бы её, — уклончиво ответил Эдано. — Мы воевали за освобождение народов Азии, — уже увереннее продолжал он.

— Та-ак. А от кого, по-вашему, Япония освободила Корею? Почему ваша армия пятнадцать лет воевала против Китая? А знаете ли вы, что после того, как русские рабочие и крестьяне свергли царя и буржуазию, ваше правительство послало японские войска сюда, на русский Дальний Восток?

— Знаю, господин офицер. Тогда здесь погиб мой дядя Ивао.

— Дядя погиб? А кто звал сюда вашего дядю? Какой-то японский офицер тогда зарубил саблей моего отца — мирного крестьянина, инвалида мировой войны. Разве хоть один русский солдат был на японской земле с оружием в руках?.. Разве мы дали повод для нападения на нас?..

— Не думал об этом, господин офицер. Приказ японский воин должен выполнять беспрекословно.

— Вот вы как рассуждаете? Вы такой верноподданный, и вам же угрожают расправой. Это не кажется вам странным?

— Не могу представить себе, кто это мне угрожает… Какие-то негодяи. Я работаю вместе с солдатами. Кому-то это не нравится.

— Вот видите, у вас есть совесть: вам стыдно даром есть хлеб. Но не все думают так, как вы. А у нас в стране людей, которые не работают, называют дармоедами. А как вы считаете: у ваших помещиков и капиталистов есть мозоли на руках?

— Думаю, что нет, — Эдано улыбнулся. — Но ведь, господин офицер, мозолей нет и у врачей, ученых, инженеров, артистов.

— Правильно! — согласился Гуров. — Они работают, приносят пользу другим образом. Дармоедами их не назовешь… Ну, когда-нибудь продолжим разговор. Сейчас время позднее. Вот возьмите эти две книжки. Почитайте на досуге. Потом расскажете, что вам непонятно или с чем не согласны.

— Слушаюсь, господин офицер!

— Да я не приказываю. Если не хотите…

— Прочту обязательно, господин офицер!

Гуров после ухода Эдано долго ходил по кабинету. Плохо он ещё работает, что-то упустил… Проводил беседы, слушали… А пытался ли выяснить, как его поняли? Довольствовался стереотипно вежливыми ответами: “Хорошо, спасибо”. Эдано, видно, — честный парень. Но не во всём себе отдает отчет. А вот ефрейтор у бетономешалки, который рассказал о записке? Не просто было ему решиться на такой ход… Молодец ефрейтор! Значит, Эдано дорог солдатам. То-то хитрый Мори предлагает снять его со взвода.

Вернувшись в казарму, Эдано разыскал Саваду:

— Это ты доложил русскому офицеру о записке?

— Я.

— Кто тебя просил об этом?

— Я сам решил, что так будет лучше, — ответил спокойно Савада. — Мы с тобой миновали девять смертей, и я не хочу, чтобы какие-то мерзавцы ухлопали тебя здесь.

— Один идиот написал, а ты панику разводишь?

— Таких идиотов здесь немало. Вспомни ту сволочь, Миуру… Разве он был один?

— Я приказываю тебе не вмешиваться в мои дела!

— А-а… — махнул с досадой рукой механик. — Когда только у тебя голова начнет работать. Не для каски же она создана.

Савада, сам не зная того, был прав. В батальоне начала свою подпольную деятельность “Чисакура” — “Кровавая вишня”. Хомма — Тарада стал её организатором, а Нисино тайным вдохновителем. В организацию отбирали тщательно, после долгой проверки, клятву писали кровью. Покушение на солдата из четвертой роты и угрожающая записка Эдано были первыми шагами “Кровавой вишни”.

Вскоре Эдано пришлось убедиться — с ним не шутят. К концу года их взвод оказался первым по трудовым показателям. Капитан Мори, Нисино и их единомышленники бесились из-за этого: им всё труднее становилось объяснять плохую работу других подразделений. Пугала и кропотливая работа Гурова, который нащупывал дорогу к сердцам пленных. Она грозила разрушить воздвигаемою заговорщиками плотину между солдатами и правдой.

Под Новый год командование батальона устроило для пленных вечер. В батальоне оказалось немало танцоров, певцов, рассказчиков, поэтов. Нашлись даже акробаты и фокусник. Эдано выступил в силовой борьбе. Он побеждал своих противников под азартные выкрики всего зала. Капитан Мори не без самодовольства поглядывал на русских офицеров.

Адзума читал стихи собственного сочинения. Когда он закончил и аплодисменты стихли, Гуров громко спросил молодого поэта:

— Вы знаете стихи Ёсано Акико?

— Так точно! — ответил Адзума.

— Вы помните ее стихотворение брату?

Адзума смутился:

— Очень хорошо помню, — ответил он.

— Так просим его прочесть! — Гуров захлопал в ладоши, и весь “зал” дружно поддержал его, довольный, что русский офицер слышал о их соотечественнице-поэтессе.

Адзума, — сказав, что стихотворение написано ещё в 1904 году, крепнущим с каждой строкой голосом читал:

Ах, брат мой, слезы я сдержать не в силах.Нет, не родители вложилиМеч в руки сына, чтоб разить людей!Не для того они тебя растили,Чтоб дать наказ: погибни, но убей!Твой славен род не беспощадной бойней,Он кровь ещё не проливал ничью.Ты призван продолжать его достойно,Не отдавай, любимый, жизнь свою!

С подмостков неслись горькие, бьющие по сердцам слова. Все смолкли. Казалось, устами этого худощавого пленного с каждым говорила мать, жена, сестра…

Строки неизвестного стихотворения взбудоражили Эдано. Какие слова! И это писала женщина! Где она нашла мужество, чтобы решиться высказать горькую правду ещё сорок лет назад? Значит, это о её стихах говорил Адзума ещё в Муданьцзяне.

А со сцены неслись призывы:

Твоя жена проводит дни в печали,Ты помнишь ли её в чаду войны?Как свадьбы день вы радостно встречали?Не длилось счастье и одной весны.Про юную любовь её так скороУжель забыл ты в боевом строю?В ком без тебя найдет она опору?Не отдавай, любимый, жизнь свою.

Когда Адзума замолк и молча стоял, вытянув руки по швам, в зале ещё несколько мгновений царило безмолвие. Первыми захлопали советские офицеры, за ними сначала робко, а потом всё громче стали аплодировать и японские солдаты. Капитан Мори поднялся с места и, не оглядываясь, зашагал к выходу. За ним вышло ещё несколько офицеров. Остальные остались. Нисино в душе осуждал поступок Мори: свои чувства здесь следует скрывать.