Дикая природа - Эбби Джини

Большинство особей в стаде связаны кровным родством. Будь их воля, коровы всю жизнь держались бы семейными группами. Когда телят забирают от матерей – обычная практика на фермах, – те долго не могут прийти в себя от горя. Я иду по коровьему загону, проверяя размер брикетов кормовой соли и уровень воды в питьевых желобах.

Ежедневно я осматриваю каждое из своих животных. Несу ответственность за их питание, физическое и эмоциональное здоровье, за их жизнь и смерть. Всех своих питомцев я знаю по именам, хотя сами животные их не знают. Имена – это понятия человеческие.

Заботиться о животных мне помогают мои сотрудники, которые также занимаются привлечением финансовых средств и продажей билетов. Да, они помогают мне с животными, но основная их работа заключается в том, чтобы выбивать субсидии и держать в узде туристов. А еще они ведут работу в соцсетях, поскольку и сети, и общественная среда – вне сферы моих интересов. Через них происходит взаимодействие приюта с прессой: я с журналистами не общаюсь – по очевидным причинам. «Дикая природа» существует на пожертвования и доходы от туризма. Люди едут издалека, чтобы посмотреть на моих животных. Весь парк на высоте двадцати футов над землей опутан сетью металлических дорожек, которые поддерживает на весу сложная система лесов. Я привыкла выполнять свою работу под аккомпанемент голосов, щелчки фотоаппаратов и звонкий топот шагов, раздающихся у меня над головой. Подвесные пути – моя идея. Животные редко смотрят вверх. В зоопарках постоянное присутствие людей на уровне глаз приводит животных в крайнее волнение, пробуждая в хищниках охотничий инстинкт, а у остальных вызывая реакцию «бей или беги». Звери в зоопарке постоянно перевозбуждены и встревожены оттого, что за ними наблюдают. Здесь же, в «Дикой природе», мои подопечные не обращают внимания на толпы посетителей, заполняющих парк каждый день после полудня. На подвесных тропах туристы находятся вне поля зрения животных.

Из людей только я одна живу в приюте. Из окна моей спальни виден почти весь парк. «Дикая природа» для меня такое же прибежище, как для моих львов и собак. Мы – существа без роду, без племени, везде чужие, не вписываемся в рамки классификации животных по степени дикости. Мы – ни то ни се; у нас нет своего места в этом мире. Мы – подлинные жертвы эры человечества.

Теперь я уже старше Такера. Об этом я думаю каждый божий день.

Несколько десятков лет миновало с того лета, когда я исчезла, но с тех пор прежней я уже никогда не была. Я с детства не ем мяса. Покупаю местные продукты, отходы пускаю на компост, одежду сушу на солнце. Мое тело отмечено зарубцевавшимися розовыми шрамами: на руке – от укуса льва, на бедре – от копыта лошади. Другие шрамы оставил Такер: на ладони до сих пор виден затянувшийся порез от его ножа. Я стригусь под мальчишку, но волосы мои уже тронуты сединой. За то лето, пока я находилась в бегах, я отвыкла восхищаться собственной внешностью. Я составила завещание и копию отправила Дарлин – назначила ее исполнительницей завещания и указала, что все мое имущество должно быть передано приюту «Дикая природа». Свои органы я завещала в донорский фонд. Велела, чтобы мое тело, не бальзамируя, предали земле, и на моей могиле посадили дерево. В целом я стараюсь идти по жизни, не производя разрушений, не оставляя углеродного следа, не отбрасывая тени, не создавая рябь, – стараюсь жить легко и естественно, как животные.

За это, конечно, надо благодарить Такера. Я стала его творением.

После полудня жара усиливается; угодья «Дикой природы», словно отполированные, сверкают на солнце. Львы дремлют, развалившись в траве. Один из тигров ныряет в пруд, привлекая толпу зрителей. Над моей головой люди бегут по подвесным тропам, спеша запечатлеть на фото купающегося полосатого зверя. А я делаю свою работу. В большой морозильной камере хранится «мороженое», которым я потчую своих хищников в такие знойные дни, как сегодня. Сейчас я гружу на тележку замороженные шары размером с баскетбольный мяч, слепленные из крови и потрохов, и везу их медведям и большим кошкам. Медведица-гризли в восторге. Встав на задние лапы, передними она хватает угощение и уходит с ним в тень. Львы борются между собой за право первыми отведать холодного лакомства. Снежный барс лижет «мороженое» с блаженным выражением на морде, пачкая в крови лапы и шерсть на горле.

Такер тоже был бы в восторге. Бывают моменты, когда я готова отдать что угодно, лишь бы еще раз поговорить с ним. Я рассказала бы ему про «Дикую природу». Про нашу семью, которую ему так и не довелось по-настоящему узнать. Про Джейн – она теперь футбольный тренер, живет в Оклохама-Сити. Про Дарлин и Роя. У них есть дети, все разного роста, разной комплекции, но все одинаково смуглые, с кожей медового оттенка, легкие и быстрые, как ветер. Я рассказала бы брату, что все еще учусь быть человеком. Что такое любовь, я узнала не от него, а вопреки ему. В отсутствие родителей были только два взрослых человека, на которых я могла равняться. Мама отдала свою жизнь ради того, чтобы жила я, – самое ужасное и восхитительное выражение любви. Отца я не помню, но он научил Дарлин, как надо любить меня, как найти меня, и это все, что мне нужно знать. Брат, напротив, свою привязанность ко мне выражал своеобразно: потчевал меня выдумками, создавая собственную вселенную. Он безумно обожал меня, и под его влиянием я изменилась безвозвратно. Тем летом, что мы провели с ним вдвоем, я была его творением, его братом, его вторым «я».

Не знаю, любил ли он Кору. Не знаю, понимал ли он когда-нибудь Кору.

Я рассказала свою историю, записала все, что случилось с нами тем летом, и это значит, что Такер живет в моей памяти. О нем напоминают странные вещи: звяканье автомобильных ключей, запах древесного дыма, терпкий вкус корневого пива на языке. Много лет назад я забрала прах Такера с каминной полки в доме Дарлин. Теперь он покоится на подоконнике в моей кухне с видом на львиный вольер. В конце концов мы оба нашли дорогу в Дикую природу.

И все это, как вам известно, чистая правда. Так на самом деле и было.

Даже теперь, по прошествии многих лет после гибели брата, я порой вижу его во сне. Ощущаю вибрацию колес, катящих по асфальту. Передо мной разворачивается Оклахома: пожелтевшая от жары трава; небо, сухое и плотное, как пергаментная бумага. В такие