Леонид Кокоулин - Затески к дому своему

Гриша зарядил ружье, и они пошли к зимовью. А Гриша который раз рассказывал Анисиму, как он подстрелил глухаря, каждый раз с новыми подробностями, добавлениями и уточнениями.

– Да, забыл сказать, – начинал Гриша, и Анисим с удовольствием слушал, не перебивая, сына.

Солнце спустилось за гору. Закат стеклил закроек неба прозрачной латунью, зенит туманило и рябило, как на песчаной отмели Байкала. И насколько хватал глаз, до самого поворота отражались огнистые всполохи, дымились над речкой.

Готовку глухаря взял на себя Анисим. По этому случаю он выставил и все свои запасы трав – разложил узелки, как в лавке.

Гореточку сухой черники сыпнул Грише и себе щепотку кинул, разжевал: кисло-сладкая, тонкий, едва уловимый аромат – сразу и не скажешь, чего напоминает. Настоится сухая черника. Настой темный, но не скажешь, что черный, прозрачная до свечения темнота. А вот, скажем, брусничный отвар, даже крутой-раскрутой – золотисто-прозрачен. Плохо одно, не набегаешься ночью, до ветра гонит. Но если этим отваром залить жимолость да дать постоять ночь, не только потливость снимет, но и головную боль. Тот же бадан, возьмешь лист в руки, как хром, и блестит – в пору хоть сапоги шей. Настой из него не красный и не желтый, а бурого свечения – будто свеча в нем горит. На вкус горьковатый, вяжущий – напился отвару, пропотел, по-другому себя чувствуешь, как на свет народился. О корне бадана и говорить не приходится – напиток темно-вишневый, прозрачный, будто золотинки плавают в нем. Хоть с какого жару холодный отвар пьешь – зубы ломит, а горло не сядет и никакая простуда не льнет. И как бы Анисим ни относился к травам, а каменный зверобой у него на особом счету. И жажду утоляет, и силы вливает. Другой раз с ног валит усталость, заварил в кружечку зверобоя, попил, будто подменили ноги – хода запросили. Анисим и держит про запас эту травку, наособицу, в узелке.

Ужинали отец с сыном довольные. Жаркое из глухаря запивали настоем из трав.

– Разговоры говорить или карниз строгать? – пересаживаясь с лавки на чурочку к печной топке, спросил Анисим.

– И разговоры говорить, и строгать, – прибирая со стола, откликнулся Гриша. – И когда же мы обналичку пришьем?

– Сей момент, подсветим костерком и приладим… – Анисим собрал обналичку, гвозди в карман, за топор – и в дверь. И Гриша за отцом следом поспешил.

Хоть льдина и смотрелась бельмом на глазу, а подогнали, окантовали обналичку, в кружевную оборку вставили, и ожил глаз.

– Папань, дома такую же на свое окно сработаем. Ладно? – Гриша и с одной стороны, и с другой забежит.

– Ладно-то, ладно… да обосабливаться нехорошо, что соседи скажут?

– Пусть завидуют.

– От зависти многие беды и проистекают, сын. Зависть, она, как ржа, подтачивает… не завидуй, сын, сердце надорвешь.

– Я никогда и не завидую, – заоправдывался Гриша.

– Ну вот и ладно, вот и хорошо, – собрал инструмент Анисим и, ссутулясь, вошел в зимовье.

Гриша убрал к трубе лесенку, затушил костер. Сквозь ветки месяц тронул карниз зимовья, и пала на снег тень, похожая на скворечник.

Гриша привалился на лесенку, постоял и вспомнил, что завидовал он Октябрину Глотову, когда тот прикатил к клубу на велосипеде. Не только он, весь поселок собрался – хоть за руль подержаться… Гриша вошел в зимовье. В потемках разулся и ощупью на нары, отец уже лежал. «Будет случай – скажу папане, что завидовал», – решил Гриша. И вскоре уснул. Открыл глаза: отец, как всегда, на чурбачке против топки сидит.

– Вставай, Григорий, умывайся да побежим.

– У меня, папань, предчувствие – волк сидит…

– Сон, что ли, видел?

– Не сон, а сидит. – Гриша через силу натянул ссохшиеся за ночь бродни, потоптался около нар, обмял обувку. Взял со стола приготовленную на умывание кружку с водой, горстью из мешка нагреб в карман орехов – заодно и белку покормить.

– Хорошего понемногу, сын… – Анисим стал разливать чай.

Гриша и без объяснения понял, к чему клонит отец. Собираться пора домой.

И радостно на душе, и тревожно, и не поймешь – чего больше.

– Да не суетись, ешь хорошенько, – придвинул жаркое Анисим.

– Да ты что, папаня, под нос… достану. Не у мачехи рос.

– Заждались нас, – протянул голосом Анисим. – Если смотреть с нашего бугра, так и не шибко загостились, а им-то показалось – знаю как. Мать, поди, все глаза проглядела.

Анисим допил свою кружку.

– Сегодня, однако, котелок с собой не понесем. Налегке туда и обратно – заберем капкан…

– А волки?

– За волка – баран, за волчицу – два… Придется брать, – посмеялся Анисим. Подождал, пока Гриша наденет фуфайку, и тогда задул коптилку. Анисим с топором за опояской, Гриша с ружьем за плечом – встали на лыжи и по небитой лыжне, как по барабану, пошли.

Все бы ничего, да рукавички выносились – руки у Гриши от холода заходят. Он и пальцы в кулак сжал и придерживает около бедра, чтобы не потерять рукавички.

– Какие-нибудь изменения замечаешь, Григорий?

Гриша окинул взглядом округу.

– Все на месте, горы не сдвинулись. Разве только ворон прибавилось – горланят.

– То-то и оно.

И снова добавил ход.

На свороте к капкану Анисим уже поджидал Гришу.

– Ну, так как насчет предчувствия?

– Говорил же, – не отступает от своего Гриша.

Как только вышли на прямую через речку, Анисим увидел, что вокруг колодины снег сбит.

Анисим остановился, передернул на пояске с поясницы на живот топор и протянул руку за ружьем, перезарядил его пулей. И пошел на изготовку.

– Папань?!

Анисим обернулся.

– Я-то с чем? – развел Гриша руки.

– Н-да. Обезоружил. Нечего сказать. Дак тебе что, топор или… – показал Анисим ружье с надеждой, что Гриша откажется.

– Ружье, – подошел Гриша, чтобы взять ружье.

– Тогда придется тебе вперед идти…

– Пойду, – согласился Гриша.

– Постой, Григорий, – как бы вспомнил Анисим, – осмотримся…

– А чего смотреть? Капкан вот здесь стоял – потаск тянется в лес, по следу и идти.

Анисиму и возразить нечего. И опять же, а ну как затаился волк, да, скажем, на волоске нога в капкане. Бросится на парня, а тот не успеет выстрелить или хуже того – промахнется…

– Слушай, Гриша…

– Папань, ты чего крутишь? Разогрелись, а теперь…

– В том-то и дело, что кручу, – признался Анисим. – Кто его знает, что у него на уме…

– Мы-то друг у дружки не все знаем, а ты захотел…

– Ладно, давай развернем наступление в цепь, – вышел из положения Анисим. – Не торопись только…

Буровил целик Гриша с одной стороны, Анисим – с другой, а след волка посередке. Втянулись с берега в лес – и все чаще останавливался, разметывая снег, волк, раскидывая со слюной кровь.