Юрий Иванов - Атлантический рейс

Мы идем по городу. Он чист и красив. Всюду видны новостройки: там возвышается корпус школы, дальше целый квартал жилых домов, детские ясли, новые магазины. По улицам снуют «Москвичи», «Волги», торопятся куда-то чешские автомобили «Шкода». Веселые стайки курчавых ребятишек бегут на занятия; им больше не нужно спешить в порт в надежде выпросить у иностранного моряка за мелкие услуги несколько медных монет. Теперь у них другие, приятные заботы: арифметика, история, родной язык.

На площадях и улицах виднеются массивные цоколи, на которых совсем недавно возвышались увешанные орденами надменные бронзовые генералы и елейно улыбались французские миссионеры. Сейчас бронзовые генералы валяются на французском кладбище, уткнувшись острыми воинственными носами в красную землю; тут же застыли низвергнутые чугунные миссионеры, и по их застывшим улыбкам ползают изумрудные ящерицы.

До полудня город, сжигаемый солнцем, пустынен: мало прохожих, останавливается почти все движение, закрыты магазины, конторы. Уличные торговцы фруктами спят около своих ярких товаров, спрятавшись в тень гигантов растительного мира – сейб. Это деревья-небоскребы. Такое дерево у основания с трудом обхватит, взявшись за руки, вся команда нашего корабля. Исполинские стволы сейб на добрую сотню метров возносятся в голубое небо; под их кроной прячутся крыши многоэтажных домов. Сейба – не просто дерево, а настоящий ботанический и зоологический сад. На ее массивных ветвях, многие из которых по толщине сравняются со столетним дубом, поселились другие многочисленные растения: лианы, мхи, лишайники, какие-то кустики, покрытые яркими цветами. В кроне дерева живет несметное количество различных птиц, змей, ящериц, хамелеонов и целые колонии летучих собак – небольших забавных существ, похожих на летучих мышей, но имеющих совершенно собачью голову. Днем крылатые собачонки спят, целыми гроздьями повиснув на деревьях вниз головой, а вечером стаями летают над городом. Их не видно в полнейшей темноте, но зато отлично слышны голоса: тонкий, визгливый крик, несколько напоминающий лай комнатных собачек.

Город оживает в четыре-пять часов вечера. Из-под навесов, из гаражей на улицы вырываются сотни автомобилей, высыпает шумный, яркий поток горожан. Как по сигналу, просыпаются уличные продавцы и, едва раскрыв глаза, начинают зазывать прохожих; раскрываются двери магазинов и многочисленных мастерских, где здесь же, прямо на улице, мастеровые быстро крутят голыми ногами швейные машины, обмеряют талии клиентов и клиенток, примеряют, разглаживают платья, брюки, пестрые рубашки. Чуть в стороне, под навесом, трудится резчик по дереву. Вся работа на виду: можно целыми часами стоять около резчика и смотреть, как из-под его стамески вьется красная стружка и из куска дерева получается сильное слоновье тело с сердито наморщенным хоботом или стройный, гибкий торс шоколадно-коричневой танцовщицы. А рядом – оглушительный звон и грохот: сосед резчика колотит деревянным молотком по медному листу – это будет украшенный чеканкой таз.

Особенно шумно на городском базаре. Глаза разбегаются от обилия красок: груды апельсинов, ананасов, грейпфрутов, связки бананов, горы кокосовых орехов – все это манит взор своей необычностью. А рядом – диковинные рыбы, моллюски... плетеные корзины, шляпы, лотки с безделушками. В воздухе витает нежнейший аромат фруктов в смеси с запахом несвежей рыбы. Около мясных и рыбных лавчонок бродят громадные бурые птицы с голыми старческими шеями и неопрятным пухом на лысых головах. Грифы. Множество их сидит на деревьях, на крышах окружающих домов. Поднимая пыль и разгоняя тощих собак, они садятся на асфальт и внимательным, долгим взглядом выпрашивают у торговцев рыбью голову или мясную кость. Когда рынок пустеет, грифы десятками слетают на рыночную площадь и подчищают мясные и рыбные ряды, сварливо ругаясь из-за каждой кости. Я смотрю на неторопливых, степенных птиц, питающихся дохлятиной, и вспоминаю недавно прочитанное стихотворение африканского поэта Саймона Педерека:

Лысоголовый,С тощей шеей.Жабо судьи,Угрюмый взгляд...Какие чудища страшнееПтиц, что дохлятину едят?..

Но из селений ваших тесных,В бездонную взмывая синь,Он видит даль степей окрестных,Восход луны и звезд небесных,Безмолвье гор и мир пустынь...[6]

Грифы – живые памятники недавнего прошлого африканских городов. В грязных, лишенных каких-либо средств очистки селениях эти птицы были единственными санитарами. Нынешний Конакри – чистый, культурный город, но птицы не покидают его. Привыкнув к одному месту, они не улетают в другие края.

Вечер мы проводим в клубе советского посольства. Здесь большой, уютный кинозал, библиотека, столы для настольного тенниса. Нас окружают смуглые мужчины и женщины в белых рубашках, коротеньких брюках – шортах, в белых гольфах. Это все советские люди – сотрудники посольства и торгпредства, инженеры, различные специалисты. Смотрим кинофильм «Последний дюйм». Перед фильмом – киножурнал. Заснеженная Москва, люди, спешащие по белым, морозным улицам, мелькающие валенки и поднятые воротники шуб. В зале то и дело возникают дружные аплодисменты.

У нас есть свободное время, и хочется поближе познакомиться с Гвинеей. На другое утро мы покидаем Конакри. Мы плывем в нашей судовой лодке на остров Касса, расположенный в нескольких милях от гвинейского побережья. Вот он, как волшебная сказка, поднимается из океана, скалистый, покрытый пальмами, в пене приливного наката, с тугим гулом бьющего в прибрежные утесы. Прыгая с волны на волну, наша лодка огибает каменистый мыс и сворачивает налево, в тихую лагуну.

В детстве и юности начитавшись книг Майна Рида, Жюля Верна и Фенимора Купера, я грезил путешествиями. Мечта о далеких, неведомых странах, о Южной Америке и Африке, как маленький огонек, теплилась в душе долгие годы; он согревал меня и в Ленинграде, в суровые, голодные дни блокады; мечтал я об Африке и в пылающем Кенигсберге и в снегах Камчатки, где после окончания института мне пришлось работать долгие годы. Мечта моя не была бесплодной. Мечтая, я стремился к встрече с «Черным континентом» – и встреча состоялась: я побывал в Гвинее, Сенегале, Гане. И уж близкими, знакомыми стали названия африканских городов: Дакар, Конакри, Такоради.

Теперь мы снова на далеком жарком берегу. Лодка ткнулась в песок, я соскакиваю в теплую воду и бегу к берегу, над которым склонили свои густые кроны кокосовые пальмы. Легкий накат широким пенным языком лижет вогнутую полумесяцем лагуну; он набегает на берег и долго катится по песку, перебирая с шорохом острые обломки раковин и кораллов, круглую, обкатанную гальку...