Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов - Вольфганг Викторович Акунов

«фидаинам» урок, который бы раз и навсегда отбил бы у «мульхидов» охоту действовать и впредь столь же возмутительным образом. Он повелел своему малодушному визирю Шараф аль-Мульку сжечь живьем пятерых низаритов, сумевших просочиться в ряды телохранителей визиря и имевших наглость признаться в этом. Визирь совсем перепугался, не без основания опасаясь, что низариты непременно отомстят ему кровавой местью, если он выполнит жестокий приказ своего повелителя. Шараф аль-Мульк стал умолять Джалал ад-Дина проявить к виновным милосердие и не подвергать их столь мучительной казни. Султан Джалал ад-Дин, однако же, и слышать не желал о милосердии, потребовав неукоснительного исполнения своего повеления, каким бы жестоким оно не казалось. Трусость визиря еще больше ожесточила сердце хорезмийского владыки. Делать было нечего. Перед самым входом в шатер визиря был разожжен огромный костер, в пламени которого сгорели все пять (само)разоблаченных низаритов. Если верить свидетельствам очевидцев, осужденные «мульхиды» восприняли свою участь с энтузиазмом, как завидный удел мучеников во имя веры, обеспечивающий им – «шахидам» – законное и вожделенное место в райских садах…

Опасения малодушного визиря за свою безопасность оправдались вскоре после устроенного им, по приказу хорезмийского властителя, «аутодафе». Спустя совсем немного времени, к Шараф аль-Мульку прибыла низаритская делегация из Аламута. Они потребовали «виры» – «платы за кровь» – в размере десяти тысяч динаров за отнятую жизнь каждого (!) из пятерых сожженных заживо по приказу хорезмшаха низаритов. Эта «приятная» новость, как утверждают современники, повергла визиря в состояние шока. Пытаясь всячески задобрить незваных гостей, Шараф аль-Мульк приказал обращаться с низаритскими посланниками по-царски, не считаясь с расходами, лишь бы они по достоинству оценили оказанное им щедрое гостеприимство и хоть ненамного снизили «планку» своих финансовых требований. Визирь неустанно осыпал послов имама «эзотериков» подарками, пока «мульхиды» не умерили свои требования, хотя и не до того размера, на который надеялись хорезмийцы.

Впрочем, сложности в отношениях между низаритами и хорезмийцами вскоре отошли на второй план по сравнению с куда более грозными событиями. Персию грозил поглотить потоп, угрожавший скорой и неотвратимой гибелью всему исламскому миру. Истоки этой опустошительной бури, прокатившейся над Азией (в направлении, прямо противоположном тому, в котором над ней некогда прокатилась арабская, исламская буря), находились далеко на востоке, в Монголии и граничащих с нею землях, до границ которых в свое время докатился мусульманский вал, пока он не был остановлен китайцами в битве при Таласе в 751 году[22].

В 1167 году (или около того) в семье мелкого племенного вождя по имени Есугей родился сын. По рождению мальчик был кочевником-монголом. Этим собирательным понятием обозначалась группа людей, представлявших собой не единый народ, а группу различных родов и племен. Мальчик был членом родовой группы Кият, входившей в более крупный род Борджигин. Хотя мальчик был знатного происхождения и родился в состоятельной семье, положение этой семьи (а вместе с ней – и его самого) вскоре изменилось к худшему). Его отец был предательски отравлен представителями племени татар – традиционных недругов Борджигинов и Киятов, издавна враждовавших с ними из-за источников воды и пастбищ, и усыпивших бдительность доверчивого кията своим показным гостеприимством. После смерти Есугея его безутешная вдова Хевлюн с осиротевшими малютками-детьми, утратившая занимаемое ею при жизни мужа почетное место в родовой иерархии, была обездолена сородичами и брошена на произвол судьбы. Обездоленным изгнанникам приходилось вести жизнь, полную лишений, а точнее – влачить жалкое существование в условиях крайней нищеты. Эти суровые испытания, выпавшие на долю сына Есугея, несомненно, закалили и сформировали его характер, предопределив его будущее – будущее одного из величайших военачальников и завоевателей в мировой истории. При рождении он получил имя «Темучин», что означает «Железный[23] (человек)». В историю же Темучин вошел как Чингисхан[24] (о значении этого «тронного» имени до сих пор спорят, но по наиболее распространенной версии оно означает «Хан, великий, как море-океан», в смысле «Повелитель Вселенной»).

Качества, сделавшие Темучина впоследствии одним из величайших деятелей мировой истории, начали проявляться еще в детские годы. Он был рослым и отличался крепким телосложением. Подобно большинству монголов (как, впрочем, и других степных кочевников), Темучин был отменным наездником, как бы сросшимся со своим конем воедино. К тому же ему была свойственна способность подчинять своему влиянию всякого, с кем он вступал в контакт. Ему удавалось добиваться этого безо всяких уловок и ухищрений, благодаря присущей ему исключительной харизме. Хронисты подчеркивали непреодолимую, магнетическую силу пристального взгляда его серо-стальных (голубых или зеленых) глаз, оказывавшую на всех, кто был с ним рядом, поистине гипнотическое воздействие.

Несмотря на скудную жизнь, которую был вынужден вести обездоленный сородичами Темучин, вожди многих местных кочевых родов опасались, что Темучин, повзрослев, станет представлять для них угрозу. В один «прекрасный» день недруги совершили набег на кочевье семьи Темучина, пленили его и умыкнули в свое стойбище, где набили ему на шею деревянную колодку и осудили пленника на пожизненный рабский труд (а возможно – и на еще худшую участь). Однако юноше удалось бежать из заключения. Он поклялся отомстить вероломным родичам за все. Благодаря своей исключительной способности входить в доверие к тем, кто мог быть ему полезен, заключать стратегические альянсы и вступать в дружеские отношения «на равных» с людьми, обладавшими гораздо более высоким статусом, чем он сам, он со временем стал во все большей степени подчинять монголов своему контролю, наращивая военно-политическую мощь воглавленного им родоплеменного союза.

С течением времени в распоряжении каана – императора – монголов оказались огромные силы. Побеждая то или иное племя, светлоглазый, густобородый и рыжеволосый (в отличие от большинства своих монгольских соплеменников)[25] Темучин иногда присоединял военно-политические ресурсы побежденных к своим собственным (хотя нередко, в особенности, если побежденные племена были традиционными врагами монголов, истреблял большую часть их представителей мужского пола). Тем не менее, даже в период, когда могущество «Рыжебородого Тигра» достигло своего зенита, он, как правило, вступал в битву во главе войск, значительно уступавших противнику в численности. Он брал не числом, а умением, побеждал благодаря царившей в его «народе-войске» (в котором каждый мужчина был воином) поистине железной дисциплине. Самой сильной стороной Чингисхана были не столько его военные, сколько его блестящие организаторские способности. Каждый воин монгольского войска, спаянного жесточайшей дисциплиной – вплоть до круговой поруки – получал свое задание, как на поле боя, так и в походе. В сражениях никто не поддавался панике, каждый точно знал, что ему делать в какой ситуации. Приказы на поле боя подавались с помощью особых, заранее оговоренных и усвоенных всеми, назубок сигналов.

Тактика каана Чингисхана была