Корнеслов - Дмитрий Вилорьевич Шелег

по кабинету, поглядывая то на Марфу, то на Тихомира.

Марфа, что-то бурча себе под нос, снова начала загибать пальцы и спросила у доктора:

– А почему же ребенок до 21 года летает больше, чем после 25 лет? С 5 лет до 21 года – 16 лет, а с 25 лет до 31 года только 6 лет!

Доктор невозмутимо ответил:

– Так он же в это время учится летать. А 21 год – это возраст совершеннолетия. Это возраст, когда уже он со вершино летает – наравне с вершинами летает. Возраст совершенно летия.

* * *

Дверь в кабинет открылась, и вошел сутулый мужчина в возрасте.

Сняв с головы котелок, он удивленно посмотрел на всех:

– Позвольте, а что тут происходит?

Доктор занервничал и прошмыгнул мимо него в открытую дверь, по пути сунув в руку пенсне и выкрикнув:

– Был осмотр пациента! У него двусторонняя пневмония! Требуется постельный режим!

Мужчина закричал на него:

– Алексашка! Ты снова за старое взялся! – И обратился к «посетителям»: – Вы уж простите его. Сумасошедший он – Александр Оленев. Прижился тут, вот и куролесит пред незнакомыми. Местные-то его давно уже отучили…

Куролесить – это необычное слово не имеет ничего общего ни с курицами, ни с лесом. Образовалось оно на базе греческого «kuri eleeson», что переводится как «господи помилуй». Действительно, во многих церковных песнопениях и молитвах на греческом языке многократно повторяются слова «курилеисон». И именно отсюда они попали в речь простых русских людей, которые, не вполне понимая их смысл, временами использовали их совсем неуместно. Так и появилось слово «куролесить», значение которого уже никак не было связано с молитвами, и значило оно «вести себя странно, необычайно, как не в своем уме».

Мужчина представился:

– Меня зовут Александр Дмитриевич Прозоров, я местный доктор.

* * *

Теперь уже настоящий доктор осмотрел и прослушал Тимофея и сделал свое заключение:

– Боль в груди, когда вы дышите или кашляете. Кашель с мокротой. Одышка. Усталость. Температура тела ниже нормальной, что характерно для возрастных больных. У вас, батенька, двусторонняя пневмония. И как следствие – постельный режим.

Тимофей разочарованно посмотрел на Тихомира и Марфу.

* * *

Доктор подошел к окну:

– Вон он, «доктор» ваш, по двору летает.

* * *

Тихомир посмотрел в окно на рыжего Алексашку, который бегал, размахивая привязанными к рукам крыльями.

Эпизод 4. Стоять лежанием

2 июля 1862 года, Старая Ладога

Порешили так: Тихомир и Илья пойдут в разведку – искать оказию до Новой Ладоги. А Марфа с Петром останутся подле Тимофея.

* * *

Тихомир так, чтобы никто не видел, передал Марфе бархатку с Матрешкой.

Марфа понятливо кивнула ему в ответ, а про себя улыбнулась: доверяет!

* * *

Тимофей печально сказал:

– Ну что ж, придется мне полежать.

Марфа погладила его по руке:

– Лишь бы поскорее выздоровел.

Тимофей улыбнулся:

– Хочешь, расскажу тебе про стоять лежанием.

Марфа заинтересованно закивала.

Тимофей начал:

– Немец говорит lager, и мы за ним так же – лагерь. Немец скажет: «Русский язык так беден, что не может выразить слова lager и вынужден его заимствовать от нас». И он прав, потому что везде в наших выражениях найдем этому подтверждение. Мы, составляя свои выражения по немецкому языку, говорим: разбить лагерь, стать лагерем.

Марфа спросила:

– Но откуда немец взял слово свое лагер?

Тимофей объяснил:

– От глагола liegen или legen. Но глагол этот и корнем, и значением пошел от нашего лягу, лежу, положу, полагаю. Получается, что немец под своим словом lager понимает нечто лежащее. Мы не произвели этого слова от лежу, а говорим стою и стан. Наш глагол стоять единокоренной с немецким stehen. Таким образом, корень у нас общий и только окончания различны. Но не окончания, а корни содержат в себе значение! По корням надобно судить о разуме слов. Почему немецкое, от славянского же происходящее lager, мы предпочитаем нашему стан? И для чего мысля не по-своему, а по-немецки, вместо стоять станом говорим стоять лагерем? Ведь это по мысли слов – стоять лежанием! Навык, конечно, ко всему может приучать, но надлежало бы от него отвыкать там, где он укоренился от отсутствия рассудка.

Марфа попросила:

– Давай еще про немцев.

Тимофей призадумался на минуту и продолжил:

– Немецкое schrank значит шкаф, в который для сохранения ставятся или кладутся какие-нибудь вещи. Следовательно, по употреблению он не что иное, как хранилище. Немецкий язык не показывает, откуда это слово произошло. Поищем с тобой коренное значение в славянском языке. Немец произносит шранк, но буквы ch иногда выговариваются как наше х. Например, в их словах lachen – лахэн, machen – махэн. Итак, без всякой перемены букв оно может быть произносимо как схранк. Тогда выйдет по-славянски хранилище. Но что иное их schrank, как не хранилище?

Немец говорит granze – граница, межа, рубеж, предел, и он же в одинаковом смысле употребляет глаголы begranzen от granze и beschranken от schrank, которые означают ограничить. Из этого следует, что их слова granze и schrank, невзирая на большую разницу в ветвенном значении – граница и шкаф, – должны иметь сходство в коренном смысле.

Мы уже знаем, что schrank от нашего хранить. Теперь рассмотрим с тобой слово granze. Немцы и мы за ними говорим, что наше слово граница взято из их языка. Но чем они это докажут? А я, напротив, утверждаю, что их granze взято от славянского.

И вот мои доказательства. Славянское граница, по-настоящему храница, происходит от хранить, равно как и слово хрань, произносимая грань. Слово граница означает пределы всякой поверхности или земной площади, а слово грань – пределы тела, особливо драгоценных камней.

Мысль эта естественная, потому что всякие пределы по своей сути, конечно, хранители того, что в них содержится. Таким образом, пределы тела справедливо называем мы гранями, а пределы поверхности – границами, или по-старому – хранями и храницами.

Немецкий язык не сблизит своих слов schrank и granze, не выведет, почему глаголы beschranken и begranzen означают одно и то же. Славянский, напротив, сближает их и показывает как происхождение от одного корня или понятия хранить, так и единство их коренного значения, невзирая на великую разность ветвенного.

Но когда слово на одном языке вместе с ветвенным значением показывает и коренное, а на другом языке коренного не показывает, то неоспоримо, что слово принадлежит первому из языков – славянскому.

Марфа снова попросила:

– Если не устал, то я бы еще про