Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

еще 5 тыс. акрофутов и убить естественный источник, чтобы где-то в 250 милях отсюда стало еще больше воды?!» – возмущен расточительностью Пол, коллега Салли. И добавляет: «Пыль здесь вызывает много проблем со здоровьем. Многие страдают от астмы или просто вынуждены пользоваться ингалятором из-за пыли и твердых частиц в воздухе».

Ноа – в их числе. Его отец, Гарри Уильямс, был неутомимым борцом за культурное наследие и права на воду. «Он рассказывал, как мы ехали из Лос-Анджелеса в 1996 году, то есть еще до того, как были приняты многие меры по снижению уровня пыли. Родители сидели спереди, еще совсем маленький я – сзади. Мы проезжали район Лон-Пайн, когда началась очередная страшная пыльная буря, – пересказывает Ноа. – Папа из-за пыли ничего не видел вокруг. Он говорил, что ощущает во рту металлический привкус. Оглянувшись на меня, он подумал: “О, такое ему точно на пользу не пойдет. Как, черт возьми, тут вообще люди живут?!”»

У Гарри развилось интерстициальное заболевание легких. «Наверняка было много факторов, но жизнь здесь – точно один из главных. У многих пожилых людей наблюдаются проблемы с дыханием. Особенно у тех, кто живет ближе к озеру. Сам я болел детской астмой», – говорит Ноа.

Гарри Уильямса не стало в 2021 году. Он всю жизнь посвятил воде – и в день его смерти в месте, где дождя почти не бывает, вдруг грянул гром и разверзлись небеса.

* * *

Стороннего наблюдателя, возможно, потянет описать долину как нечто «разрушенное», высушенное и брошенное умирать из-за неутолимой жажды Лос-Анджелеса, который бесконечно стремится к расширению. Но мне, когда я проехала по 395-му шоссе, стало очевидно, что это совсем не так. Жизнь здесь бьет ключом: это родники и ручьи на склонах гор; это полоса зелени шириной в четверть мили[645], которую питает извилистая река на дне долины. Естественно, это и коренные жители, защитники окружающей среды и государственные служащие, которые уже десятилетиями трудятся и сражаются в судах. Говорить о разрушении – значит игнорировать их усилия и отрицать их влияние.

«А как нам тогда описывать это место и то, каким оно может стать?» – спрашиваю у людей в долине.

«Я бы не назвала его разрушенным, – отвечает Тери Красная Сова. – Я бы назвала его поврежденным. Но все поврежденное, как известно, чинится. Да, возможно, оно уже не будет точно таким же, как раньше. Но устранить поломки чаще всего реально. Так я и смотрю на эту землю: она изранена, травмирована. Но если позаботиться о ней и не дать окончательно умереть, ей станет гораздо лучше, чем сегодня».

Днем ранее Ноа Уильямс рассказал про инкубаторий Фиш-Спрингс, который находится совсем рядом с Биг-Пайн. Водоотведение – 20 тыс. акрофутов[646], то есть в десять раз больше, чем потребляет город Бишоп. Этот огромный объем воды поддерживает работу инкубатория по выращиванию форели, а потом двумя крупнейшими насосами в долине перекачивается в акведук, ведущий в Лос-Анджелес. Однако в 2020 году там произошла такая мощная бактериологическая вспышка, что деятельность остановили, а пруды опорожнили.

«За четыре месяца простоя поднялся уровень грунтовых вод», – говорит Ноа. Причем не чуть-чуть, а на восемь с половиной футов![647] А этот показатель Ноа как координатор водоснабжения отслеживает ежедневно. Грунтовые воды продолжали подниматься, даже когда инкубаторий заработал с одним насосом. «Это показывает, что вода в регионе способна быстро восстанавливаться, – сказал он. – Можно исцелить не только сушу, но и грунтовые воды».

Салли видела то же самое на лугах, за которыми она наблюдала на своей предыдущей должности в Водной комиссии округа Иньо. «Из-за стремительной откачки воды красивые зеленые поляны стали выглядеть так, будто на них распылили гербициды. Я подумала, что это место уже не спасти. Но в долине Оуэнс растут многолетние местные травы. Через несколько лет выдался дождливый год, а насосы выключили – и уровень грунтовых вод поднялся. Мы были счастливы, что жизнь возвращается. Эта устойчивость [природы] внушает мне надежду».

Как и в случае с птицами, вернувшимися на озеро Оуэнс, улучшения ситуации не пришлось ждать годами – потребовались считаные месяцы. Проблема в том, что эту самую устойчивость используют в качестве контраргумента. Салли воспроизвела типичный разговор с Департаментом: мол, раз растительность обладает способностью к регенерации, то и вмешиваться не следует. Это же поправимый ущерб – значит, методы менять не надо, говорят они. «Вот тут-то и приходится заниматься политикой», – вздыхает Салли.

«Представления белых людей и коренных народов о смягчении последствий сильно отличаются, – сказала мне Тери на следующий день. – Мы считаем, что надо не “смягчать последствия”, а в принципе изначально не создавать проблему. Потому что я, например, не верю, что возможно что-либо откатить назад. Улучшить – да, но вернуть все как было – нет. Травма все равно останется».

Ее коллега Киндалл Ноа согласен: «Те, кто сейчас занимается смягчением последствий, не берут в расчет ни историю неравенства в области здоровья, ни культурное влияние на людей и их отношение к воде. Потеряны целые поколения культурных связей с этой водой».

Тери рассказывает, что раньше озеро Оуэнс было главным источником пищи для коренного населения долины: «Мы собирали [личинки] мух, богатые белком, и на птиц, конечно, тоже охотились».

Кроме того, крупные водоемы – это всегда ритуальные места, говорит Тери. Озеро Оуэнс – это еще и мемориал. В 1863 году в ходе индейской войны в долине Оуэнс произошла резня: ополчение солдат и поселенцев напало на пайютов, обвинив в набегах на скот. «Люди побежали в воду, чтобы спастись от выстрелов из мушкетов, и многих из них убили прямо здесь, в озере», – сказала Тери. Погибли 35 человек, в том числе, как утверждается, женщины и дети. «Исцеление может начаться, но займет оно не одно десятилетие»[648].

Площадь дна – целых 110 квадратных миль[649], однако найдется ли на ней место мемориалу? Департамент уже предпринимал меры по обеспечению неприкосновенности конкретно этого участка. Но что насчет остальной территории? Тери рассказывает, что сотрудники Департамента годами собирали артефакты с поверхности плайи, а потом хвастались находками в баре. (С тех пор для предотвращения такого присвоения был введен культурный мониторинг.) Есть риск, что память о засушливом периоде 800-летней давности будет предана забвению банальной вспашкой.

Природные формы рельефа сами по себе важны с культурной точки зрения, утверждает Кэти Бэнкрофт, специалист по сохранению исторического наследия племени шошонов из резервации Лон-Пайн. «История нашей семьи заключена в пейзаже, – написала она в 2013 году. – Они не только уничтожают доказательства исторических событий и нашего доисторического образа