Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

к озеру, но Мартин поехал дальше. Это какой-то особый въезд на фестиваль птиц? Нет. Мартин объяснил, как одна юридическая лазейка сделала эту землю всецело государственной. Озеро относят к «затопленным землям» и даже потенциально судоходному водоему (однажды в XX веке по нему к шахте Серро-Гордо приплыл пароход). В связи с этим оно принадлежит Комиссии по государственным землям Калифорнии, хотя воды там мало уже целый век. Департамент водо- и электроснабжения Лос-Анджелеса только управляет озером, но не владеет. Тем не менее он даже проложил туристические тропы и установил поясняющие указатели. Есть здесь биотуалеты и лэнд-арт. Единственные просьбы к посетителям – держаться подальше от тяжелой землеройной техники и не стрелять в сторону инженеров при охоте на уток.

Итак, мы поехали по шоссе Брейди – главной дороге для строительного транспорта на озере Оуэнс. Сбоку пролегала труба диаметром 1,2 метра, по которой вода для орошения поступает из акведука Лос-Анджелеса в сеть труб, насосов и разбрызгивателей. Все это предназначено для снижения уровня пыли на площади в 49 квадратных миль[635]. Отсюда шло разветвление подъездных дорог. Они были подняты над поверхностью озера и делили его почти на сотню зон борьбы с пылью, где применялись разные стратегии.

В местах, где методы применяются дольше всего (около 20 лет), ландшафт напоминал устье реки или солончак. Внутри прямоугольников дорог сложился более органический ландшафт: полоски бледно-золотой солянки вокруг извилистых луж и широких грязевых равнин. Кромка воды была вязкой, черной от мух. Калифорнийские чайки топтались на мелководье, желая расшевелить личинок и ими полакомиться. Дальше образовалась плотная соляная корка, которая растрескалась на пластины длиной в несколько метров. Виднелись лужи непрозрачной воды. Минералы придают им неземные цвета: одни были ржаво-красными, другие – кирпично-розовыми. К этой минерализованной воде тянет странных одноклеточных, любящих соль: здесь (и, возможно, на других планетах) живут галофильные археи. Они еще сильнее окрашивают ее своими каротиноидными пигментами.

Ну а птицы!.. Пока Мартин рассказывал о разных видах, я глядела в телескоп полевого биолога из Бюро управления землями. Местными звездами были американские шилоклювки. Сотни элегантных, длинноногих птиц в синих «чулках» и с персиковым оперением прочесывали мелководье длинными перевернутыми клювами. Над головой носились ласточки, а вдали поднимались стаи куликов, напуганные ястребом. На озерной ряби (был очередной ветреный день) покачивались поганки, а потом ныряли за едой. Собирались на воде и лысухи. (Стоп, я что, так далеко ехала, чтобы в итоге встретить тут главного обитателя рек и водохранилищ родного Северного Лондона?) Мне больше понравились песочники – приятные коричнево-белые птички с миниатюрными черными ногами и клювами. Я смотрела на пейзаж, в равной степени созданный человеком и восстановленный природой, и пыталась его осмыслить.

И подумала обо всех остальных пересыхающих озерах, которые только видела. Аральское море было величественным на расстоянии, особенно в лучах солнца, но все же отталкивающим вблизи. Солтон-Си в Калифорнии выглядело немногим лучше, когда я приехала туда в 2016 году: кругом валялась мертвая тилапия. В апреле 2022 года я посетила это озеро снова. Пахло намного лучше, а на пляжах почти не было трупиков. На вывеске в центре для посетителей утверждалось, что вода не загрязнена, а рыбы живут прекрасно. Как так? «Это природа лечит?» – с надеждой спросила я у смотрителя парка. Он предположил, что мертвой рыбы стало меньше просто потому, что большая часть рыбы уже вымерла задолго до этого. А, вот в чем дело. Так или иначе, по сравнению с этими двумя озерами озеро Оуэнс казалось живым и изобилующим; там всего несколько дюймов воды поддерживало целую пищевую сеть. Это поразительно и увлекательно. Озеро привлекло внимание таких фотографов, как Дэвид Мейзел и Джордж Стейнмец. Они увидели в нем «странную красоту, рожденную деградацией окружающей среды» – то есть «современную версию возвышенного»[636].

«Оно красивое?» – спросила я Майка Пратера, который провел бесчисленное количество экскурсий по озеру за тридцать с лишним лет защиты его крылатых обитателей. Да, ответил он. В двух смыслах. Майк как бывший преподаватель естественных наук высоко ценит сложную сеть жизни, которая здесь образовалась. Но есть еще кое-что: «Это такая красота, которая меня просто завораживает. Я нахожусь на озере один часами, днями, годами – и никогда от него не устаю».

Посетители реагируют по-разному, говорит он. Некоторые, вместо того чтобы воскликнуть «Обалдеть, тридцать тысяч уток!», указывают на индустриальность пейзажа. И на то есть основания.

Системы мониторинга загрязнения воздуха изучают ландшафт и представляют в виде данных. После продолжительной засухи в 2014 году на озере Оуэнс применяют так называемое динамическое управление водными ресурсами. Это система датчиков, шлюзов и разбрызгивателей. Последние активируются через компьютер, когда «поток песка» превышает определенный порог или когда над дном озера в ветреный день наблюдаются клубы пыли. Так что теперь ландшафт – своего рода киборг; гибридное пространство, где растворились границы между органическим и неорганическим; система в равной степени естественная и искусственная.

Впрочем, озеро Оуэнс в плане искусственности точно не выделяется на фоне остальных американских водоемов. Любая река, перекрытая плотиной, управляется и модернизируется как ресурс гидроэнергетики, водоснабжения и орошения. В западном мире не осталось дикой воды. В других местах ее почти нет. Идея нетронутой дикой природы романтична и наивна. Как писал в 1994 году историк окружающей среды Уильям Кронон, «миф о дикой природе заключается в [убеждении], что мы каким-то образом сумеем оставить природу нетронутой». Это желание верить, что «мы можем каким-то образом стереть с лица земли наше прошлое и вернуться к первозданному состоянию вещей, которое предположительно существовало до того, как мы начали оставлять свой след в мире»[637]. То есть это чисто белая фантазия о том, что поселенческий колониализм не причинил никакого вреда. Пайюты, с которыми я общалась, не говорят о «нетронутой природе» – как раз наоборот. Вместо этого они делают упор на унаследованное от многих поколений управление водными ресурсами: строят оросительные канавы, чтобы как можно дальше распространять воду и, как следствие, жизнь.

Тем не менее птицы кажутся простыми существами, которых куда меньше заботит экологическая аутентичность – их интересуют только вода и еда. И, похоже, модифицированный ландшафт озера Оуэнс им вполне подходит. «Птиц некоторых видов, кажется, сейчас даже больше, чем когда тут было озеро, – сказал мне Майк. – Тогда здесь была узенькая полоса береговой линии, а за ней – целых 110 квадратных миль[638] открытой воды». Майк попросил знакомого специалиста по геоинформационным системам обрисовать, какова была площадь обитания мелководных птиц вокруг озера, когда оно было полным. Ответ – 4,2 тыс. акров[639], то есть «лишь