Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

или женщина? Живет в Амстердаме и по субботам приходит обедать к супругам ван Ладинга? Влился в семейство Арреста, которое знать не знает о том, что и в его жилах течет благородная кровь Ферреллов? Живет в Тоскане под другой фамилией? Скитается по миру? Может, усыновлен никому не известной (или, наоборот, кому-нибудь известной) семьей и не помнит о своем происхождении?

– Это все моя сестра Сперанца, именно ей я обязана освобождением от этих мук, – ответила Мириам. – Я не хотела ребенка, не хотела до самого конца, так что в каком-то смысле я действительно плохая мать. Да и после, годы спустя, желания иметь детей у меня так и не возникло. Одна мысль о беременности приводила меня в ужас – и, надо сказать, до сих пор приводит. Геррит знает, всегда знал и сразу согласился на это. Может, он не испытывает от этого радости, но меня точно не винит.

Акушерка с моего согласия подготовила документы для передачи ребенка неизвестного происхождения в приют, где уже ждала семья, готовая его усыновить. За десять дней до родов доктор Танкреди, как и обещал, приехал из Доноры мне помочь. Я ужасно удивилась, увидев с ним сестру. Сперанца держала меня за руку все время, пока шли схватки, такие долгие и болезненные, что мне пришлось дать эфир. Когда я очнулась, ребенок уже родился. Это был мальчик, сказали мне, но пуповина обернулась вокруг шеи, и он, бедняжка, задохнулся – они так и не смогли заставить его дышать. Я хотела взглянуть на него. Они отказались: мол, это впечатление меня травмирует, я слишком слаба. Слишком слаба и чтобы требовать – я уже почти сдалась, но Сперанца настояла: «Она всю жизнь будет сомневаться, если не увидит его». И оказалась права: если бы мне не дали подержать в руках это холодное, бледное, недвижное тельце с опухшим личиком и прозрачными, словно две морские раковины, ушами, я бы, наверное, в первый момент поверила их словам, но потом начала бы сомневаться, спрашивать себя, где мой сын, жив ли он, что делает, счастлив ли или нуждается в моей помощи, а я предала его, как родители предали меня. Можешь себе представить, какие муки преследовали бы меня до конца моих дней? Но благодаря Сперанце я удостоверилась, что он действительно мертв. Мне хотелось только знать, каким был цвет его глаз, были ли они золотыми, как у отца. Да только малыш так никогда их и не открыл, они даже почти не выделялись на этом синюшном личике. Сперанца на моих глазах обрядила его и уложила в крошечный белый гробик, который схоронили на городском кладбище. Назло своему отцу я зарегистрировала малыша под нашей фамилией и именем Танкреди. «Танкреди Арреста» – так написано на надгробном камне над единственной датой: рождения и смерти. Сперанца попросила еще добавить «…вот ангел пролетел». Я больше никогда туда не возвращалась, но доктор Колонна, пока был жив, заботился о могиле.

Родители ждали, что я приеду в Донору со Сперанцей, но я осталась в Казентино, сдала в июне экзамены и перешла во второй класс лицея. Поселилась в Ареццо, жила там в пансионе, а на выходные возвращалась к доктору Колонне. На следующий год перевелась в итальянскую школу в Цюрихе, где жила семья друзей твоего дяди, он оплатил все расходы и заставлял отца подписывать документы, пока я была несовершеннолетней. Родители были счастливы, что я не собираюсь возвращаться. Сперанца, едва дождавшись совершеннолетия, тоже ушла из дома, работала портнихой, чтобы платить за университет. Вот и все, Ада, остальное ты знаешь. Ни ты, ни я не были дочерьми доктора Танкреди, но сегодня мы обе потеряли отца.

5

Когда пробило пять и Костантино зашел спросить, не пора ли открывать ворота, на улице уже начали собираться соболезнующие, Мириам обняла Аду и Армеллину, последний раз запечатлела поцелуй на лбу покойного и выскользнула через калитку в глубине сада.

Как и предсказывала Консуэло, воздать дань памяти доктору пришло невероятное количество людей – чуть ли не весь город: друзья семьи и его собственные; дамы из высшего света и скромные домохозяйки, бывшие его пациентками; ставшие уже взрослыми дети, чьих матерей Танкреди Бертран как по волшебству излечил от бесплодия. Сестры и племянники вернулись в полном составе и теперь принимали соболезнования. Армеллина позволила себе лишь на несколько секунд оставить свой пост и отойти в уборную, но лишь после того, как доктор Креспи занял ее место рядом с покойным. Ада, которая, слушая рассказ Мириам, так ни на минуту и не сомкнула глаз, теперь мучилась приступом мигрени. У нее болели шея и плечи: мышцы сводило до полного одеревенения. Она знала, что, непричесанная, в мятом платье и без макияжа, разительно отличается от Лауретты, вернувшейся в новом брючном костюме с идеально отглаженными стрелками, хотя тот, который она надевала утром, был столь же безупречным. Вместе с тетей Консуэло кузина немедленно организовала в большом холле виллы столик, за которым две горничные, Виктория и Аурелия, в накрахмаленных фартуках поверх розовых туник разливали горячий чай и прохладительные напитки для гостей, слишком многочисленных, чтобы поместиться в спальне, где сотрудники похоронного бюро, прикрыв окно, поставили-таки две свечи. Посетители проходили туда для быстрого прощания с покойным, выражали соболезнования родственникам и возвращались в холл, чтобы пообщаться с остальными, создавая гул, с каждой секундой становившийся для Ады все более и более невыносимым.

Лео пришел в сопровождении Чечилии, которая никак не хотела верить, что благородный старец, накануне осыпавший ее столькими комплиментами, мог той же ночью внезапно скончаться.

– Мы ненадолго, – извинился Лео после неловкого соболезнования. – Нужно отвезти Чечилию в аэропорт, рейс в девять.

– Улетаешь? Куда? – недоуменно переспросила Ада.

– В Голландию, – ответила Чечилия. – Ты разве не помнишь? Мы же говорили об этом только вчера. К счастью, удалось достать билет. Пересадка в Милане, в Амстердаме буду к полуночи. Секретарша ван Ладинги меня встретит и отвезет в гостиницу. Твой друг невероятно предусмотрителен.

Сам ван Ладинга приехал незадолго до ужина. Он был единственным, кто подошел прямо к Армеллине и обнял ее, не обратив внимания на остальных, включая тетю Санчу и тетю Консуэло. С другой стороны, их никто не представил, так что голландец не мог знать, кем они приходятся покойному. Ада была благодарна ему, но к этому моменту ее мигрень стала настолько мучительной, что она не могла связать двух слов и к тому же чувствовала подкатывающую тошноту. Доктор Креспи, заметив это, взял ее за руку.

– Адита, сейчас же иди в свою комнату, здесь слишком много людей. Ты же не хочешь упасть в обморок? Я буквально через минуту встану и помогу тебе пробраться через толпу. Держи вот это, увидишь, головную боль как рукой снимет. И поспи немного, если сможешь.

– Я не хочу оставлять дядю.

– Он ведь не один, сама видишь. Армеллина просидит с ним всю ночь: эта женщина крепче и надежнее скалы. Но тебе нужно поспать хотя бы пару часов. Обещаю, что разбужу тебя до одиннадцати.

Ада нехотя подчинилась, ушла в свою комнату и умылась холодной водой. Лекарство, которое дал ей Креспи, не помогало, но она промолчала и не стала расстраивать доктора, а только, оставшись одна, как была, одетая, забралась в постель, сбросила туфли и накрылась одеялом. Голова кружилась, словно в десятибалльный шторм, и Ада старалась не двигаться. «Похоже, миозит», – думала она, чувствуя, как болезненно напряжена шея. Перенервничала и слишком долго просидела в кресле с жесткой спинкой. А может, дело в беспробудной тоске, отчаянии, ощущении одиночества и собственной беспомощности, потерянности, невозможности найти в себе силы жить дальше. Из-за этой душевной неуспокоенности боль становилась только острее, не позволяя забыться. Но Ада так устала, что все же задремала. Сквозь сон она вспоминала множество вещей, о которых хотела рассказать дяде, да так и не рассказала, советов, которых так и не попросила и которые теперь казались ей совершенно необходимыми, анекдотов, которые заставили бы его улыбнуться, раскаивалась в том, что обманывала его насчет Джулиано. Огромная вилла, где она прожила больше двадцати лет, казалась Аде чужой, враждебной. Но и в Болонье