Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

носки, а надеть на меня чулки они не додумались. – И после всего, что вы натворили, вы смеете обращаться ко мне за помощью? Мне придется заявить на вас в полицию, – сурово сказал он.

Отец знал, что доктор этого не сделает: у него было множество влиятельных друзей, к тому же все без исключения отцы семейств в Доноре признали бы его правоту и одобрили бы ремень. Но ему нужна была помощь твоего дяди, поэтому отец просто склонил голову и пробурчал:

– Просто постарайтесь нас понять.

Доктор проигнорировал его и обернулся ко мне:

– Я должен тебя осмотреть. Ты согласна?

Что я могла ответить? Только кивнула: мол, да. Мы пошли в смотровую, мама двинулась было следом.

– Нет, – сказал твой дядя. – Только Мириам. Боитесь, что я причиню ей боль, синьора? Большую, чем вы уже причинили?

Когда мы остались одни, он закрыл дверь.

– Чего бы ты сама хотела?

Я расплакалась. Он обнял меня и стал гладить по голове:

– Ничего, не волнуйся, что-нибудь придумаем, – потом отвел к раковине и умыл лицо холодной водой. – Прости, но теперь мне нужно тебя осмотреть.

Быстро и очень деликатно проведя осмотр, доктор помог мне одеться.

– Для меня здесь работы нет, – уверенно сказал он. – Если вмешаюсь, рискую тебя убить, так что придется еще немного потерпеть. А уж родить я тебе помогу.

И тут у меня наконец хватило смелости сказать то, о чем я думала каждый день, каждый час, каждую секунду с тех пор, как поняла, что беременна:

– Я не хочу.

– Ладно. Но пусть это будет твоим решением. А чтобы решить, ты должна быть жива и здорова. Ты ведь это понимаешь, правда?

Я снова кивнула: да.

– Итак, для начала: ты предпочла бы вернуться домой с родителями, а потом подумать, что будешь делать, или остаться здесь? За тобой присмотрит Армеллина, ты ее знаешь. Можешь обосноваться на пару дней, а потом посмотрим.

– А донна Ада? – в ужасе спросила я.

– Донна Ада будет молчать. Она боится молвы и не хочет погубить твоего отца.

В общем, Адита, я решила остаться и с тех пор больше не видела родителей. Думаю, для них это стало большим облегчением. И для меня. Кто-то может сказать, что я плохая дочь, но мне плевать.

У доктора Бертрана, как он объяснил моим родителям, был друг, самый близкий друг, заслуживающий абсолютного доверия, который работал врачом в Тоскане, в маленьком городке Казентино. Он был вдовцом и жил один на втором этаже старинного здания, где также располагалась амбулатория – его и акушерки. Твой дядя попросил друга приютить меня и позаботиться обо мне до родов, а акушерку – пристроить ребенка в бездетную семью или в приют в том же районе. Потом, когда все закончится, я вернусь в Донору. Всем это показалось идеальным решением, и отец рассыпался в благодарностях.

Несколько дней спустя, даже не попрощавшись с Серджо и сестрами, я уехала в Тоскану, уже зная, что никогда не вернусь. Как жить дальше? Это станет ясно позже, но родителей я больше видеть не хотела: я их ненавидела. Тебе может показаться странным, что моя ненависть обратилась на них, а не на того, кто стал причиной моих бед. Я часто вспоминала Золотые Глазки, вот только восхищение теперь сменилось презрением: грубый, вульгарный тип. Мысль, что родители могут узнать его имя и мне придется выйти за него замуж, приводила меня в ужас. Но я не винила его за то, что произошло. Возможно, узнав, что я хочу с ним встретиться, он посчитал меня более взрослой, более опытной. А я ведь действительно этого хотела. Кто знает, что рассказал ему Себастьяно. Кстати, Себастьяно я как раз возненавидела: он знал меня с детства – и предал. Но о нем я старалась не думать: настоящими-то предателями были мои мать и отец. И они еще смели распинаться о родителях, готовых отдать жизнь за своих детей! Нет уж, своего ребенка я от этого пустословия уберегу.

Я добиралась морем – в то время другого пути не было. Со мной ехал доктор Танкреди. Он собирался задержаться в Тоскане всего на пару дней, но взял с собой такой большой чемодан, словно ехал на год.

Передоверив меня своему другу… думаю, ты, Адита, тоже его знаешь, это доктор Колонна – они с твоим дядей так крепко и близко дружили, что позже, уже став взрослой, я не раз задавалась вопросом, не было ли это романом. Почему такие вещи нас до сих пор возмущают? Посуди сама, рядом с доктором Танкреди, несмотря на все сплетни, которые ходили о нем в молодости, никогда не было женщины…

– Я лично не подозревала его ни в чем подобном, – нахмурилась Ада. – Для меня дядя всегда был выше мирской суеты, человеком духа, а не плоти. Хотя кто знает, может, все было именно так, как ты думаешь. Мы звали доктора Колонну дядюшкой Лудовико, пару раз были у него в гостях с Лауреттой, когда дядя возил нас во Флоренцию посмотреть музеи. Насколько я знаю, они познакомились в Цюрихе, где работали в одной клинике. Колонна был евреем, он, как и дядя, уехал за границу, чтобы скрыться от фашистского режима, – думаю, это главное, что их объединяло, но могло быть и что-то другое, кто теперь скажет? Дядя Тан частенько его навещал. А когда Колонна умер, дядя очень страдал, это я помню точно. Но не забывай: он сам выбрал жизнь с нами в Доноре. Если бы у них были любовные отношения, он бы скорее поселился в Казентино.

– Наверное, ты права. И потом, доктор Колонна ведь был вдовцом. Когда я жила в Казентино, два его взрослых сына учились во Флоренции, в университете, – сказала Мириам. – Друг твоего дяди был особенным человеком: тихим, ироничным, иногда угрюмым, но полным нежности. С ним я никогда не чувствовала себя виноватой, он не давил на меня, требуя поскорее решить, что делать с ребенком, – просто наблюдал за моим здоровьем, водил на долгие прогулки по лесу, помогал с учебой.

Не представляешь, как я была удивлена и как рада, когда доктор Танкреди открыл свой чемодан и сказал: «Как думаешь, что я привез? Твои учебники! Слышал, что больше всего на свете ты хочешь окончить лицей и поступить в университет. Здесь у тебя будет время спокойно доучиться».

Они с доктором Колонной договорились, что в конце июня я смогу поехать в Ареццо и экстерном сдать экзамены за первый класс лицея. Предполагалось, что ребенок появится на свет в мае, но оба они понимали, что потом, независимо от того, оставлю я его или нет, в Донору я не вернусь, и составили график, чтобы помочь мне наверстать потерянное время. Поэтому последние месяцы беременности я провела за книгами. Я совершенно помешалась на учебе: усталость помогала мне игнорировать изменения, произошедшие с моим телом. Оно внушало мне ужас и отвращение. Однажды, случайно очутившись обнаженной перед зеркалом, я увидела свой огромный живот, рассеченный пополам темной вертикальной линией, и потом несколько дней без передышки рыдала, в несколько слоев натягивая на себя всю имевшуюся под рукой одежду. Я разрывалась между двумя ощущениями, чувствуя, что тело превратилось в омерзительную тюрьму, стены которой с каждым днем становились все толще, сжимались вокруг меня, и я знала, что они продолжат сжиматься, пока я не задохнусь; и в то же время – что эта гора плоти, хрящей и костей не имеет ко мне никакого отношения, потому что моя душа не внутри нее, а снаружи.

Со мной доктор Колонна мое состояние не обсуждал. Во время прогулок он расспрашивал меня только о неправильных глаголах или о философии. Мы вместе прочли «Пир», и он, будучи художником-любителем, написал мой портрет – одну только голову, в венке из плюща и фиалок, как у Алкивиада. А потом свозил на место битвы при Кампальдино[95] – помнишь спор между ангелом и дьяволом за душу Бонконте?[96]

– Но что же в конце концов стало с ребенком? – нетерпеливо спросила Ада. Где сейчас этот почти тридцатилетний мужчина