Папирус. Изобретение книг в Древнем мире - Ирене Вальехо

из воловьей шкуры, за второй раз полагалась плетка-девятихвостка, а на третий раз вам отрубали фалангу указательного пальца». И все же некоторые рабы, рискуя жизнью и расположением хозяев, старались научиться читать. Запретное дело требовало терпения, секретности и растягивалось на несколько лет. Повествования о таких героических случаях многочисленны. Белль Майерс, давая интервью в 1930-х годах, рассказывала, что выучила буквы, когда присматривала за хозяйским ребенком, собиравшим из них слова в детской игре. Хозяин заметил ее усердие и отвесил ей парочку профилактических пинков. Однако Белль продолжила втайне постигать буквы из игры и простые слова из азбуки: «Однажды я нашла сборник гимнов и разобрала: “Когда Ясно Читаю Имя Мое”. Я так обрадовалась, что тут же побежала рассказать остальным рабам».

В фильме «12 лет рабства» Соломон вынужден тщательно скрывать грамотность, чтобы избежать зверских побоев. Трагедия в том, что ему нужно во что бы то ни стало переправить письмо семье в Нью-Йорк – так они узнают, где его искать, и вызволят из этого ада, где царят голод, изнурение, жестокость. Годами он умудряется утягивать у хозяев крошечные клочки бумаги, а скопив достаточно, мастерит под покровом ночи перо и готовит замену чернилам из ежевичного сока. Запрещенные послания, написанные с таким трудом и в таких опасных условиях, – его единственная слабая надежда когда-нибудь вновь зажить жизнью свободного человека. Альберто Мангель в «Истории чтения» пишет: «По всему американскому Югу плантаторы часто вешали рабов, пытавшихся научить других чтению. Рабовладельцы (как и диктаторы, тираны, абсолютные монархи и прочие обладатели неограниченной власти) верили в силу печатного слова. Они знали, что чтение – это сила, которой требуется всего несколько первых слов, чтобы стать непреодолимой. Тот, кто способен прочесть одну фразу, может прочесть все; неграмотными подданными управлять проще. Поскольку нельзя разучиться читать, после того как вы читать научились, следует также ограничивать круг чтения. По всем вышеназванным причинам чтение должно быть запрещено».

А вот представители греко-латинской цивилизации с радостью перекладывали на рабов копирование текстов, ведение документов, вообще письмо и чтение – по причинам, которые сегодня кажутся нам удивительными.

Я уже говорила, что чтение в древности не было безмолвным, как в наше время. За редкими исключениями читали вслух, даже в одиночестве. Для людей того времени сам процесс перевоплощения записанных букв в нечто иное, в звуки, представлял собой волнующее волшебство. Согласно древнейшим верованиям, человеческий дух заключен в дыхании. В ранних эпитафиях мертвые просили прохожих: «Одолжи мне свой голос», – так они на миг восставали и объявляли о своем владении могилой. Греки и римляне полагали, что любой писаный текст должен для достижения цельности и полноты воссоединиться с живым голосом. В читателя, который пробегал слова взглядом и начинал произносить, будто бы вселялся дух: его гортанью завладевало дыхание написавшего. Голос читающего подчинялся, сливался с написанным. Писатель – даже после смерти – использовал других людей в качестве «вокального инструмента», управлял ими. Если тебя читали вслух – значит, ты властвовал над читателем через пространство и время. Поэтому – думали древние – читают и пишут пусть рабы. Ведь это как раз их дело: служить и подчиняться.

И напротив, любовь свободного человека к чтению слегка пугала. В безопасности оставались только слушатели, те, кто следил за произносимым текстом, но не отдавал ему свой голос. Такие, как Цицерон, владельцы чтецов-невольников. Последние в минуту чтения оказывались одержимы книгой, не принадлежали себе. Говорили «я», а сами не являлись этим «я» – были лишь инструментами для чужой мелодии. Любопытно, что метафоры, описывающие чтение у Платона и других авторов вплоть до Катулла, – те же, что используются для проституции или пассивного поведения в ceкcуальных отношениях. Текст овладевает читателем. Читать – все равно что отдаться телом незнакомцу-автору, невероятно бесстыдное занятие. Оно не то чтобы совсем не вязалось со статусом римского гражданина, но благонамеренные личности рекомендовали не увлекаться им, чтобы не впасть в позорную зависимость.

В начале были деревья

8

Книги – дети деревьев, первых пристанищ рода человеческого и, возможно, древнейших скрижалей, принявших начертанное слово. В этимологии слова скрыт рассказ о его происхождении. Латинское liber («книга») изначально относилось к древесной коре или, точнее, волокнистой пленке, отделяющей кору от древесины ствола. Плиний Старший утверждает, что до знакомства с египетскими свитками римляне писали на коре. На протяжении веков разные материалы – например, папирус и пергамент – заменяли древесные страницы, но круг замкнулся, и с триумфом бумаги книги вновь стали рождаться из деревьев.

Греческое слово biblíon, как я упоминала, происходит от названия финикийского города Библ, где вовсю торговали папирусом. В наши дни оно осталось в заголовке одного-единственного произведения – Библии. Но в латинском liber римляне слышали не суету городов и торговых путей, а таинственный лес, где их предки начали писать под шепот ветра в листве. Германские наименования – book, Buch, boek – тоже связаны с древесной семантикой: они восходят к названию бука с белесой корой.

На латыни слово «книга» практически созвучно слову «свободный», хотя индоевропейские корни у них разные. Многие романские языки – испанский, французский, итальянский, португальский – унаследовали фонетическое сходство, приглашающее к игре, уравнивающее чтение и свободу. Во все времена люди просвещенные связывают одно с другим.

Сегодня мы научились писать светом на жидкокристаллических или плазменных поверхностях, но по-прежнему слышим первобытный зов деревьев. На их коре пишется пестрая любовная история человечества. Антонио Мачадо, гуляя по «Полям Кастилии», бывало, останавливался у реки и прочитывал несколько строк из этой книги:

Вновь в золоте я вижу тополя

дорогой, что идет над берегами

Дуэро, от Сан-Поло к Сан-Сатурьо,

за древними сорийскими стенами <…>.

Речные тополя – подует ветер,

и зазвучат сухие кроны,

аккомпанируя волне.

Я вижу на стволах клейменых

инициалы – это имена,

и цифры – даты встреч влюбленных.

Подросток, вырезающий свое имя на серебристой коре тополя, воспроизводит, сам того не зная, очень древний жест. Александрийский библиотекарь Каллимах в III веке до нашей эры упоминает любовное послание, оставленное на дереве. И не он один. Персонаж Вергилия воображает, как с годами кора разрастется и исказит их с возлюбленной имена: «И, надрезая стволы, доверять им любовную нежность. / Будут стволы возрастать – возрастай же с ними, о нежность!» Не исключено, что обычай татуировать буквами кожу ствола в память о ком-то, кто жил и любил, – вообще один из древнейших случаев письма в Европе. Быть может, на деревьях по берегам реки, что бежит, течет, грезит, – по Мачадо – древние греки и