Шелковый Путь - Колин Фалконер

Один из стражников пошел за Жоссераном в его покои. Наконец появился тамплиер, растрепанный и едва проснувшийся, поспешно запахивая на себе шелковый халат. Он выслушал священника, а затем объяснил Уильяму, что того послал Мар Салах. Митрополит Шанду желал видеть его немедленно.

Он умирал.

Солдаты пошли вперед с пылающими факелами, и они последовали за ними по темным улицам Шанду. Они подошли к большому дому у дворцовой стены. Он был окружен высокой стеной, покрытой глазурованной керамической черепицей традиционного узора «расщепленный бамбук». Окованная железом дверь под крытыми воротами распахнулась, и они последовали за священником через мощеный двор, обсаженный ивами, соснами и прудами с золотыми карпами. Там была крытая галерея, поддерживаемая лакированными колоннами. У двери в конце этой галереи стояли и причитали несколько слуг.

Когда они вошли в главный дом, Жоссерана поразило богатство убранства; он увидел крест из сандалового дерева и агата; камфорные сундуки, инкрустированные жемчугом; вазы из кованого золота и драгоценного сине-белого фарфора; ковры из богатой парчи; украшения из нефрита и серебра. «Мар Салах живет в такой роскоши, которая не посрамила бы и христианского епископа», — отметил Жоссеран.

Церковники! Они везде одинаковы.

Спальня тоже была роскошной, с завесами из шелка и горностая. В углу стояла огромная бронзовая урна, наполненная сухими цветами. Мар Салах лежал на кровати за расписной ширмой. Жоссерана потряс его вид. Он был смертельно бледен, а вокруг глаз залегли сливово-лиловые синяки. Плоть сошла с его лица. Он кашлял кровью; в уголках рта пузырилась розовая пена.

Три его жены сгрудились у кровати, причитая.

Жоссеран знал запах смерти; он сталкивался с ним много раз. Но рыдания женщин действовали ему на нервы, и он велел солдатам вывести их из комнаты.

Он посмотрел на Уильяма, вспомнив, как тот последние недели проводил в молитве у церкви Мар Салаха, призывая месть Господа Бога. Он содрогнулся, почувствовав, как на затылке зашевелились волосы. Неужели?..

Мар Салах поднял голову с подушки и скрюченным пальцем указал, чтобы Жоссеран подошел ближе. Когда он заговорил, голос его был не громче шепота.

— Он спрашивает, что ты с ним сделал, — сказал Жоссеран Уильяму.

Губы Уильяма были сжаты в тонкую линию презрения.

— Скажи ему, я ничего не делал. Это суд Божий над ним, а не мой.

— Он думает, ты наложил заклятие.

Уильям откинул черный капюшон и накинул на плечи пурпурную епитрахиль, которую принес с собой из дворца. В другой руке он сжимал свою Библию.

— Скажи ему, я выслушаю его исповедь, если он того желает. Иначе он будет гореть в адском огне.

Мар Салах покачал головой.

— Он говорит, что не верит в исповедь, — сказал Жоссеран. — Он утверждает, что о ней нет упоминания в сутрах Евангелия.

— Скажи ему, что он отправится в ад на вечные муки, если сейчас же не исповедуется мне во всем.

Мар Салах выглядел побежденным и очень напуганным. Жоссеран передал ему слова Уильяма.

— Он напуган и говорит, что сделает это. Но тебе придется его наставить.

— Хорошо, — сказал Уильям. — Но я сделаю это лишь при условии, что перед смертью он созовет всех своих священников в эту комнату и перед ними признает Папу отцом всех христиан во всем мире и согласится передать руководство своей церковью власти верховного понтифика в Риме.

Жоссеран не мог поверить своим ушам.

— Ты будешь шантажировать умирающего?

— Разве это шантаж — объединить нашу Благословенную Церковь, как того хотел Бог? Скажи ему то, что я сказал.

Жоссеран замялся, а затем наклонился над умирающим священником. От него несло смрадом.

— Мар Салах, брат Уильям говорит, что прежде чем он сможет дать тебе отпущение, ты должен передать власть над своей церковью нашему благословенному Папе в Риме.

— …никогда.

— Он настаивает.

— Нет, — прохрипел Мар Салах.

Жоссеран повернулся к Уильяму и покачал головой. Перспектива умереть без отпущения грехов пугала каждого христианина. Он подумал о своих собственных грехах и снова задался вопросом, не дрогнет ли его решимость обречь себя на ту же участь в последние мгновения.

— У тебя нет жалости? — спросил он Уильяма.

— Никакой, к грешникам.

— Он по-прежнему говорит, что не сделает этого.

— Напомни ему еще раз о муках ада. О раскаленных клеймах, бесконечно прижигаемых к его нагой плоти, о вилах, снова и снова вонзающихся в его живот, о плетях с металлическими наконечниками. Скажи ему.

Жоссеран покачал головой.

— Нет.

— Ты не посмеешь мне перечить! На кону будущее Святой Церкви здесь, в Катае!

— Я не стану пытать умирающего. Это, как ты сам ясно дал понять, — дело Дьявола, и я не хочу иметь с этим ничего общего. — И, невзирая на возмущенные протесты Уильяма, он вышел из комнаты.

За час до рассвета, как раз когда на улице внизу раздались крики монахов с их чашами для подаяний, Мар Салах испустил дух и отправился к Дьяволу на его изысканный пир пыток.

***

LXXXVI

Воины кэшика стояли на страже, пока Император шагал к кромке воды, накинув на плечи от утреннего холода шкуру леопарда. С ним был Пагба-лама. Над озером висел туман. Вдали, словно шелка на ложе, друг на друга наслаивались черные безлесые горы.

Появился Жоссеран, сопровождаемый Сартаком и одним из его воинов. Он опустился на колени и склонил голову, ожидая воли Императора.

— Митрополит Шанду мертв, — сказал Хубилай.

— Боюсь, что так, великий владыка, — ответил Жоссеран.

— Твой спутник наложил на него проклятие.

— Я верю, что это было деяние одного лишь Бога.

— Тогда у вас, должно быть, очень могущественный бог. Могущественнее, чем у Мар Салаха, похоже.

Значит, и они поверили, что жизнь несторианского епископа оборвало колдовство. Хубилай, должно быть, убедился, что Уильям сотворил какое-то дьявольское действо из-за оппозиции ему со стороны митрополита.

— Я склонен думать, что в вашей вере есть нечто большее, чем я сначала предполагал, — сказал Хубилай. — Каждый из моих советников говорит, что его путь — лучший и истинный. Но теперь у нас есть еще одна новая вера, сильнее, чем у Мар Салаха. Как же мне решить?

Жоссеран знал, что это была возможность, о которой мечтал Уильям. Им не нужно было обращать миллионы, лишь одного человека, если этот человек — сам Хубилай. Если бы Уильям смог убедить кагана обратиться ко Христу и насадить свою новую веру