Шелковый Путь - Колин Фалконер

сказала слишком много, и опустила глаза. — Я слишком откровенна с тобой. Ты хороший шпион.

Тишина, лишь журчание фонтана, щелканье бамбука.

— Такова политика, что я живу здесь, в этом прекрасном парке, в обществе лишь птиц и рыб-долгожителей, ибо мой отец желает, чтобы я была китайской принцессой. Но это не только политика. Он искренне любит этих китайцев, которых он победил. Разве это не странно для такого человека?

Он кивнул.

— Все так, как ты говоришь.

— Странно и прискорбно. Ибо я жажду скакать на коне и учиться стрелять из лука, как татарка. Но я должна сидеть здесь каждый день среди ив, и мне нечем занять часы, кроме как втыкать шпильки в волосы. Наш отец дает нам жизнь, а потом становится нашим бременем. Не так ли, варвар?

— Так, — сказал он, гадая, сможет ли он когда-нибудь сбросить свой собственный груз.

— Где ты был? — потребовал ответа Уильям, когда Жоссеран вернулся во дворец позже в тот же день.

— Я разговаривал с принцессой Мяо-Янь.

— Ты слишком много времени с ней проводишь. Это недостойно.

— Я многое узнаю о Императоре и его народе через нее.

— Ты ее вожделеешь. Я вижу это в твоих глазах.

Жоссеран был оскорблен этим обвинением, ибо оно было несправедливо.

— Она принцесса и дочь Императора.

— Когда это останавливало тебя от твоих низменных инстинктов? Ее запах, ухищрения, которые она использует на своем лице, шелковые одежды, что она носит! В ней все уловки Дьявола. Я трачу часы, чтобы показать ей путь к добродетели и к Богу, а ты сводишь на нет все мои добрые дела!

Жоссеран вздохнул.

— Я не знаю, чего еще ты от меня хочешь.

— Я от тебя ничего не хочу. Это Бог желает, чтобы ты помог мне привести этих людей к любви Христовой.

— Разве я не сделал все, что в моих силах?

Уильям покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Только Бог может на это ответить.

Хубилай ждал ее в Павильоне Сладких Цветов. На нем был халат из зеленой шелковой парчи и выражение бдительного недовольства.

Павильон был открыт в сады со всех сторон. В урнах были посажены розовоцветущие бананы и корица, а по черепичному двору были искусно расставлены ветряные мельницы, так что легкое движение лопастей разносило аромат цветов по залам. Щебет птиц в деревьях, нависавших над карнизами, был почти оглушительным. В северном конце павильона стоял алтарь. На нем была трава из степи, а также земля, привезенная с татарской родины: охряная грязь, желтый песок, черная и белая галька из Гоби. Хотя это было, по сути, татарское святилище, Алтарь Земли был конфуцианским идеалом. Он был покрыт мантией из красной парчи, с благословениями, написанными на ткани золотыми иероглифами китайцев.

Здесь столько противоречий.

Она приблизилась на четвереньках. Затем сложила руки и трижды коснулась головой мраморного пола, прежде чем поднять глаза на своего отца. Суровые лица его конфуцианских и тангутских советников наблюдали с возвышения под его троном.

— Итак, Мяо-Янь. Ты преуспеваешь в учении?

— Я прилежна, милорд.

— Что ты скажешь о своих наставниках?

— Они искренни, милорд, — осторожно ответила она, гадая, что именно хочет узнать ее отец.

— А что насчет веры, которую они несут с собой?

— Все как вы и говорили, отец. Она очень похожа на Сияющую Религию Мар Салаха, за исключением того, что они высоко чтут этого человека, которого называют Папой. Они находят много предосудительного в союзе мужчины и женщины, а также верят в исповедание грехов своему шаману, что приносит немедленное прощение от их бога.

— Они находят предосудительное в союзе мужчин и женщин? — сказал Хубилай, без сомнения, думая о своем собственном обширном гареме.

— Да, милорд.

Он хмыкнул, не впечатленный этой философией.

— Говорят, в варварских землях все люди кланяются этому Папе.

— Похоже, он их Хан ханов и имеет власть ставить среди них царей, но сам не носит ни меча, ни лука, если верить их словам. Похоже, он шаман, который стал могущественнее даже величайших их воинов.

— С нами такое чуть не случилось, — сказал он. Она могла представить себе ход его мыслей. Он не хотел иметь дела ни с какой религией, которая угрожала бы верховной власти Императора.

— У них есть волшебство?

— Я не видела, чтобы они творили волшебство, милорд. Они научили меня молитвам, которые желают, чтобы я читала, и рассказали об этом Иисусе, которого они так почитают, как и Мар Салах со своими последователями.

— Тебе нравится их вера?

Она заглянула в глаза Пагба-ламы.

— Не думаю, что она так же велика, как вера тангутов, милорд, и не так могущественна.

Пагба-лама, казалось, расслабился. Ее отец тоже, похоже, был доволен ее ответом.

— А что насчет воина? Что ты о нем думаешь?

— Он кажется честным человеком, милорд. Однако вот чего я не понимаю: он говорит, что отправился в другую землю, чтобы сражаться с этими сарацинами, как он их называет, хотя ему от этого нет никакой выгоды ни в добыче, ни в женщинах. Он утверждает, что делает это ради небесной заслуги. И все же, кажется, они боятся покидать свои крепости из-за страха перед теми же сарацинами, которых они поклялись уничтожить.

Хубилай хмыкнул, ее оценка совпала с его собственной.

— Не думаю, что из них получатся сильные союзники. Даже Мар Салах проповедует против них, а ведь он поклоняется этому Иисусу, как и они. Митрополит говорит, они хотят подчинить нас всех власти этого Папы, о котором они слишком много говорят.

— Я знаю лишь то, что этот Жосс-ран обходится со мной по-доброму и кажется искренним, — быстро сказала Мяо-Янь, ибо чувствовала сродство с этим варварским гигантом и не желала ему зла.

— А его шаман?

— За него я не могу ответить, — сказала она, — кроме того, что от него отвратительно пахнет.

— Хвалю тебя за твой доклад, дочь. Будь прилежна. Если они скажут тебе что-то, что, по-твоему, я должен знать, передай мне это сама, лично.

Ее отпустили. Она, семеня на крошечных ножках, попятилась из зала.

***

LXXXV

Уильяма разбудил громкий стук в дверь. Один из священников митрополита в черной рясе стоял в коридоре, задыхаясь, рядом с ним — двое из императорского кэшика. Он что-то бессвязно бормотал на своем языческом