Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

его, животных и даже геологических пластов, (один герой Достоевского помнится, утверждал, что слышал арию, которую у Гете пропел минерал)', от самых хтонических бездн и до таких эволюционных высот, которые мы даже вообразить себе не сможем, ни звука не услышим, не то что целой арии? Я не уверен, что эту грядущую музыку слышал Гете, но в Фаусте она, подозреваю, заключена и таится до поры до времени. И не только в «Фаусте». В «Дон Кихоте». В «Братьях Карамазовых». Во всех великих литературных произведениях.

Вспомните замечательного писателя XX века, ученика Гете и Достоевского, Томаса Манна. «Иосиф и его братья». Колодец памяти и мифа… И неясно, с кем все происходит – с библейским Иосифом? или с тем Иосифом, который жил в Египте задолго до записанной Библии? или с нами, живущими четыре тысячи лет с тех пор?.. – но ясно, что сопряжены мы и связаны в этом колодце так тесно и больно, что все мы словно одно лицо неповторимо повторяющейся жизни, а если нас развязать и отпустить на свободу, то никакой свободы не будет, потому что вне этого мифа-колодца, вне этой связи, и боли, и тесноты нагроможденных друг на друга исторических существ, жизни нет… и зачем тебе свобода, если ты в колодце не томился, в Египте не рабствовал, братьев-убийц не простил? что ты в этой свободе поймешь, как ты ею насладишься, если нет в тебе Иосифа Прекрасного?.. Вы читали роман? Так прочтите или вспомните, и Томас Манн вам скажет о том, что мне не удалось и не удастся…

В живописи эта эволюционная перспектива-ретроспектива еще нагляднее… За спиной Джоконды – помните? – цепи гор, возникающих из туманных испарений, как бы очерчивая и оформляя первобытный хаос. Нет, это не фон для человеческого портрета. Это исток Джоконды, а сама Джоконда – живой плод этих никем и никогда не виданных гор, этого влажного изначального тумана, от которого к нам течет река и бежит дорога; Джоконда эти горы одухотворяет, туман очеловечивает, а они – охлаждают ее, отдаляют от нас эту не то женщину, не то дьяволицу, не то богиню, делая ее бесстрастнее, холоднее, над-человечнее; чем дольше и пристальнее всматриваешься в Джоконду, тем больше она отодвигается в туман и горы, но если заставить себя оторвать взгляд от этой улыбки, этих глаз, рук и тела, если отдать себя ретроспективе, проследовать по песчаной дороге к горам и туману, какое-то теплое чувство охватывает, словно ты что-то начинаешь понимать, и это неясное понимание кажется самым дорогим на свете, дороже всех прежде добытых тобой знаний, и, вновь взглянув на улыбающуюся женщину, ты в первый момент не видишь в ней ничего загадочного, и нежной является она тебе, живой и теплой. Потом, правда, тайна возвращается, а вместе с ней холод и одиночество… «Джоконда» – не портрет, Джоконда – не женщина. Великий Улыбающийся Маг подарил нам картину всеобщей жизни, но люди прозрели в ней женский портрет и приписали ученому человеку Леонардо да Винчи…

В испанском городе Фигерасе в «театре-музее» Сальвадора Дали висит картина, на которой горы и туман буквально помещены в тело женщины: на месте левой груди у нее открывается окно в одну геологическую эпоху, на месте правой груди – в другую. И всем творчеством Дали, как мне кажется, можно иллюстрировать труды Владимира Вернадского: сюрреализм, по сути дела, не что иное как постоянное соположение, сочленение, взаимное перетекание, превращение и в итоге сопереживание и сосуществование геосферы, биосферы и ноосферы… Я, может быть, шучу. Но Сальвадор Дали, с которым мне выпал счастливый случай однажды встретиться и даже разговаривать, к моей шутке отнесся с большим пониманием и попросил записать имя и фамилию Вернадского на клочке бумаги. «Русские понимают меня лучше других», – заметил он, едва ли меня имея в виду (русской по происхождению была его жена, его главная модель, его великая муза и единственная богиня – Гала).

К этим «филогенетическим штудиям» добавим, что, по крайней мере со времен Шекспира, внутреннее развитие образов, художественный онтогенез персонажей становится правилом литературы, как перспектива – правилом живописи.

§ 83

Религия. На первый, поверхностный, но, к сожалению, весьма распространенный в широкой публике взгляд, богословское знание не только не дополняет «общую теорию эволюции», но всячески ее опровергает.

Я уверен, что дело тут в двойном невежестве, вернее, в неумении и нежелании слушать друг друга.

Начнем с невежества ученых. Ученые, естественно, противоречат богословам, когда берутся доказывать, скажем, отсутствие Бога, возникновение органического мира из неорганического, происхождение человека от обезьяны. Но прежде всего они противоречат научному знанию: человек очевидно не от обезьяны произошел; возникновение органики из неорганики на Земле пока совершенно не доказано, и, стало быть, ненаучно сие утверждать; научное же опровержение бытия Божия – вовсе методический нонсенс, так как все «божественные вопросы» находятся за рамками научного исследования. На месте богословов с такими горе-учеными я бы вообще не спорил, предоставив их суду их же собственных коллег.

Намного сложнее преодолеть научное невежество в отношении библейских текстов. Некоторые весьма добросовестные в своей области ученые критикуют Библию, совершенно не представляя себе ни языка ее, ни стиля, ни образа мышления. В результате полемика ведется, по сути, не с Библией, а со своим наивно-научным представлением о ней. Нападают, скажем, на библейскую «твердь», доказывая, что она не небо. Но если бы перед нападением ученые заглянули в самые популярные толкования Книги Бытия, то, во-первых, узнали бы, что Библия «не излагает положений науки, а говорит языком сынов человеческих»13, то есть язык так называемого Шестоднева в поверхностном своем слое обращен к представлениям древних евреев. Во-вторых, то, что на русский язык переводится «твердь», в библейском оригинале представлено словом, которое может читаться как «распростертие», и ежели так прочесть, то получится, что на второй день Бог сотворил пространство. – Стоит ли доказывать, что оно, пространство, наивно и не существует? И так почти с каждым ключевым словом в библейском оригинале: «небо» – вовсе не то небо, которое мы себе представляем, когда произносим это слово; «вода» – не наша вода и «свет» – совсем не тот свет, который от Солнца исходит.

Мало того что библейский оригинал семантически богаче русского перевода, – каждое библейское слово мифологично, своей особой и вечной жизнью живет; маленьким желудем посеянное в человеческую психику, оно бессознательно разрастается затем предсознательно ветвистым и осознанно таинственным дубом; не косно-морфологично оно, а животворно-генетично; и ту «твердь», которую древний еврей первого тысячелетия до Рождества Христова только и мог понимать как некое твердое навершие суши, современный читатель, учитывая накопленные