Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

нарочно подстроено, а иначе случайные совпадения будут выглядеть каким-то волшебством и какой-то мистикой, ибо, представляете себе, в ряде случаев фундаментальные константы требуют совершенно немыслимой сверхтонкой подстройки с точностью порядка 10-50; это не может произойти самой собой! вы понимаете? – Я ничего не смыслю в фундаментальных константах, но я отчетливо слышу эти голоса представителей самых точных наук.

Я вижу, что некоторые представители такой неточной науки, как история, все больше «захватываются движением». Читая, например, английского историка Арнолда Тойнби, я не могу отделаться от впечатления, что речь у него идет о некой единой германо-романской мутации, которая, отвечая на общеевропейский вызов, в различных культурно-национальных средах проходит через специфические отборы, разными локальными вызовами обусловленные, и вот в Италии является нам в обличии Ренессанса, в Германии трансформируется в Реформацию, а в Англии и Франции кристаллизуется в парламентские структуры6. Когда я знакомлюсь с тойнбианской «теорией этерификации», видится мне, что она как бы дополняет «теорию возрастания психизма» Тейяра де Шардена7. И вообще, не потому ли, господа, великий английский историк до сих пор будоражит наше воображение и вдохновляет историческое познание, что он одним из первых попытался применить эволюционистские методики в анализе исторических процессов? «От амебы – к позвоночным, от обезьяны – к человеку, от родителей – к ребенку в семье. Связь во всех этих случаях безусловна, хотя и разнородна… Мы вряд ли поймем природу Жизни, если не научимся выделять границы относительной дискретности вечно бегущего потока – изгибы живых ее струй, пороги и тихие заводи, вздыбленные гребни волн и мирную гладь отлива, сверкающие кристаллами и торосами причудливые наплывы льда, когда мириадами форм вода застывает в расщелинах ледников»8. Кто это нас так наставляет? «Ортогенетик» Тейяр? Нет, Тойнби. И даже стиль изложения, даже научная метафорика явственно эволюционистские.

Еще эволюционистичнее выглядит наш соотечественник Лев Гумилев. Его концепция этногенеза – полифонический отклик на дарвинистскую теорию эволюции, симфоническая разработка в этнографическом и историческом регистрах тех тем, которые первоначально зазвучали в сферах зоологии, ботаники и генетики. Гумилевские «пассионарии» – самые настоящие человеческие мутанты, «пассионарные взрывы» – мутации или комплекс микромутаций в человеческой популяции9. Гумилеву нужна «естественная наука о происхождении и о сменах этнических целостностей, комбинаций элементов в разнообразном пространстве и необратимом времени»10. Он такую новую науку провозглашает, называя ее этнологией. Насколько эта этнология действительно новая наука и насколько в симфонии знания она может быть обособлена от «витальной» этнографии и «социальной» аналитической истории – другой вопрос, который я пока не хочу поднимать.

Но уже сейчас я возьмусь утверждать, что в XX веке стал формироваться действительно новый подход к исследованию антропогенеза; на мой взгляд, в исторической науке возникло самобытное аналитическое направление, которое можно именовать антропоэволюционизмом, и англичанин Тойнби и русский Гумилев – яркие его представители.

Не исключено, что в ближайшем будущем из этого направления разовьются такие гностические явления, как эволюционная политология и эволюционная этика. Эволюционную лингвистику прогнозировал сам отец-основатель эволюционного учения – Чарльз Дарвин, в четырнадцатой главе своего «Происхождения видов».

Эволюционным языком уже заговорила с нами психология. Юнговские «архетипы», «коллективное бессознательное» приобретают смысл и продуктивную перспективу только на почве эволюционистского миропознания. «Самые чистые и самые святые наши воззрения покоятся на глубоких, темных основах, и, в конце концов, дом можно объяснять не только от конька крыши вниз, но также и от подвала вверх, причем последнее объяснение имеет еще и то преимущество, что генетически оно более верное, ибо дома строят не с крыши, а с фундамента, и, кроме того, строить всегда начинают с самого простого и грубого»11. Расплывчатая метафора? Вне эволюционного контекста – возможно. Однако в русле эволюционной семантики картина преображается: перед нами является древо становящегося и развивающегося психизма, ствол которого напоен живительными соками архетипов, а ветви разнообразно и стадиально плодоносят и в совокупном человечестве, и в отдельно взятом индивидууме.

Все чаще и чаще современные исследователи сравнивают процессы эволюции живых существ с процессами индивидуального творчества человека, пытаясь исследовать экономические, политические и духовные открытия как своего рода мутации, а их разработку и укоренение в культурной традиции – как гностический отбор. «Подчеркнем, что речь идет не об аналогии, но об универсальном принципе всякого развития, который проявляется и в «творчестве природы» (происхождение видов), и в организации индивидуального поведения… и в творческой деятельности человека, и в эволюции культуры…», – убеждает нас Павел Симонов12.

§ 82

Искусство за тысячи лет до Дарвина стало формулировать свою собственную «эволюционную теорию». Филогенетическую перспективу (генеалогическую ретроспективу) мы находим уже у Гомера. Все герои происходят от богов, причем, обратите внимание, не безразлично, от какого божества произрос тот или иной героический корень, и Геракл – разумеется, напрямую от верховного Зевса, Ахиллес – уже опосредованно от Громовержца (он ему правнук, а не сын), от Посейдона – циклоп Полифем (филогенетически такой же дикий, буйный и непредсказуемый), Одиссей, судя по всему, – от Гермеса (нет среди греческих богов более хитрого и изворотливого создания) и т. п.

Древние проклятия, тяготеющие над целыми родами, о которых потом будут писать великие греческие трагики, – это ведь тоже художественный филогенез и едва ли не основной стержень, вкруг которого вьется и организуется эллинская драма. Пелопово злотворство, генетически трансформировавшееся в проклятую поросль Пелопидов, поведенчески воплотившееся в Агамемноне и его злосчастном потомстве – Оресте, Электре, Ифигении. Как бы несчастный Эдип ни изворачивался, как бы ни пытался изменить свой отногенез и освободить его от филогенетической предопределенности, оказывается, что в самом генетическом коде его судьбы, в ДНК его личности изначально утверждено и неизбежно предначертано – «убить отца и спать с матерью»; а все поступки, которые эта героическая личность вроде бы свободно и в высшей степени интеллектуально совершает (Сфинкса перемудрить только он смог!), выходит, совершает не Эдип, а его роковая ДНК, которая, словно молекулы тела, собирает и организует различные моменты эдиповой судьбы, ведя их к ортогенетически направленной трагедии; и кажется, будь Эдип поглупее, не ощущай он себя таким решительным и свободным, ДНК могла бы дать осечку, Аполлон обмишурился бы и проклятие бы не сработало, но – черта с два, господа! – эдипова ДНК так запрограммирована, что строптивость, интеллект и непредсказуемость Эдипа в ней не только учтены, но они-то и толкают его к предначертанному, они-то и конструируют белки его злосчастья и грядущих страданий.

Уже древние греческие поэты мыслили филогенетически. Стоит ли говорить о новых и новейших? Фауст Гете. Не кажется ли вам, что в одном этом образе воплощен совокупный филогенез человеческой истории и культуры – от самых древних