Александр Лермин - Сын графа Монте-Кристо

— Единственный человек, способный, по моему мнению, уехать с бала для того, чтобы снарядить корабль. Но только эта фантазия обойдется вам недешево!

— Все равно. Еще одно слово, господин Мортимер: с давних пор вы пользуетесь доверием нашего семейства. В случае, если я не вернусь из Алжира, уполномочиваю вас распорядиться моим состоянием.

Банкир молча поклонился и вынул свою записную книжку. Клари сообщила ему необходимое, и господин Мортимер все в точности записал. Вошел Эдвардс.

— Господин Бартон здесь,— сказал он и удалился.

Вошедший был громадного роста и походил на настоящего моряка.

Клари взглянула на него с любопытством.

— Вы англичанин, господин Бартон? — спросила она.

— Нет, сударыня, я американец, родом из Балтимора.

— Прекрасно. Вы — хозяин корабля?

— Да, и, к слову сказать, мой «Крокодил» — настоящая жемчужина.

— Продайте мне ваш корабль… Сколько вы за него возьмете?

— Ничего, сударыня, я никогда не продам его!

Американец зашагал по кабинету.

— Я даю вам сто тысяч франков.

Бартон молчал.

— Сто двадцать тысяч…

Моряк отрицательно покачал головой.

— Сто пятьдесят тысяч франков!

Бартон остановился.

— Дельце не безвыгодное,— заметил Мортимер.

— При продаже вы не расстанетесь с вашим кораблем,— продолжала Клари,— так как, в случае согласия, я назначу вас его капитаном.

— Черт возьми… я согласен.

— Отлично. Деньги вы сейчас получите от господина Мортимера.

— С удовольствием, когда все будет обговорено, как следует, — заметил осторожный банкир.

— Вашу руку, сударыня! — весело воскликнул гигант.— Я согласен!

Клари подала ему руку и сказала:

— Капитан, прикажите тотчас же развести пары на «Крокодиле»!

— Теперь, ночью? Но я здесь танцую кадриль…

— Забудьте о ней пока. Вы — капитан принадлежащего мне корабля, и поэтому…

— Вы правы, я не столько забочусь о кадрили, сколько о недопитом мною стакане превосходного коньяка.

— Господин Мортимер снабдит вас несколькими бутылками на дорогу.

— С удовольствием,— сказал банкир.

— Итак, дело кончено. Когда восходит солнце?

— В шесть часов тридцать минут.

— Отлично… завтра в семь часов мы снимается с якоря!

— Будет исполнено. Вы приобрели славный корабль, хорошего капитана, опытного штурмана, восемь ловких матросов, и между ними я самый маленький. А когда вы увидите мою жену…

Американец вообще пришелся по вкусу Клари. Бартону тоже понравилась молодая и отважная девушка, и он жалел лишь об одном: что она не американка.

— А куда именно мы отправляемся, командор? — спросил внезапно Бартон.

— В Алжир, капитан. Но до отъезда я должна обратить ваше внимание на один пункт.

— Говорите, командор.

— Заметили ли вы в гавани яхту, на флаге которой изображена золотая гора на красном фоне?

Бартон приложил палец ко лбу и затем небрежно ответил:

— Вы говорите об ореховой скорлупке, называемой «Зимородком»?

— Да.

— Это не яхта, а игрушка.

— Вы не считаете ее годной к плаванию?

— Этого я не скажу, но я берусь опрокинуть ее пальцем. Вот когда вы познакомитесь с моим «Крокодилом»…

— Позвольте, дело в том, что «Зимородок» — эта, по вашим словам, ореховая скорлупка — уходит в море одновременно с нами и направляется тоже в Алжир. Узнайте, прежде всего, где она пристанет к берегу: в Боне или в другом месте.

— Будет исполнено.

— Очень хорошо, но это еще не все. Где бы они, то есть «Зимородок», не приставали, вы должны пристать там же. Возможно это?

— Мой «Крокодил» обгоняет птицу на лету, и вашим вопросом я отчасти обижен.

— Советую вам не слишком пренебрегать маленьким противником,— смеясь, сказала Клари.

— Пусть он мне не попадается на дороге, я его утоплю! — вскричал возбужденный капитан.

— Это лишнее. Прощайте, господа! И до свидания, капитан.

— До свидания, и, черт меня побери, если я завтра в шесть утра не буду на месте!

28. Мальдар

В роскошно обставленном будуаре сидели Гайде и Мерседес, у ног графини, на ковре, расположился Сперо.

Обе женщины говорили только о своих сыновьях: кто мог сказать, какая судьба ожидала Альбера и Сперо?

Гайде была счастливее своей новой подруги — она вверяла сына отцу и знала, что ее обожаемый муж будет охранять ребенка как зеницу ока.

Мерседес же с заботой и печалью смотрела в будущее. Если Альбер погиб, жизнь теряла для нее всякий смысл. К чему же причинять горе еще и другой матери? Мерседес не один раз порывалась сказать ей: «Оставь своего сына у себя, зачем тебе испытывать такое горе, какое теперь испытываю я?»

И если бы она сказала это, быть может, Гайде, упав к ее ногам, поблагодарила бы ее.

Пробило шесть часов утра. Дверь тихо отворилась и вошел Монте-Кристо.

Сперо подошел к отцу, который с нежностью обнял его и спросил:

— Ты готов, сын мой?

— Да, батюшка,— спокойно ответил Сперо.— Куда бы ты ни пошел, туда же пойду и я.

Гайде вытерла слезы, обняла мужа и прошептала:

— Итак, я сразу теряю вас обоих!

— Нас тебе на время разлуки заменит Мерседес,— сказал граф, и, обратившись к испанке, продолжал.— Ты видишь, что при исполнении долга меня не останавливают никакие жертвы. Для того чтобы утешить мать, я разлучаю другую мать с ее единственным ребенком. Полюби мою Гайде и не покидай ее до нашего возвращения!

— Клянусь! — торжественно сказала Мерседес, обняла свою новую подругу и твердо добавила:

— Время еще не ушло. Скажите мне, Гайде: «Мой муж и мой сын должны остаться здесь со мной», и я покорюсь этому.

— Ты слышала, Гайде? — сказал Монте-Кристо, внимательно всматриваясь в дочь Али-Тебелена,— что ответишь ты на это?

Чудесное личико Гайде просветлело. Она обняла Сперо и подвела его к отцу.

— Будь достоин его! — прошептала она с волнением.

Мерседес, рыдая, упала к ее ногам и воскликнула:

— О, я снова увижу своего сына… теперь я это знаю и чувствую.

Все приготовления к дальнему путешествию были окончены. Граф, как всегда, подумал обо всем. Мерседес и Гайде проводили путешественников до гавани. Там граф и Сперо сели в лодку и направились к яхте. Женщины держались спокойно и, стоя на берегу, махали платками.

На яхте графа встретил Жакопо. Казалось, это был совершенно другой человек, в его глазах светился прежний огонь.

— Ты все осмотрел и все нашел в порядке на яхте? — спросил граф.