На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец

империя которых отделяла их от государства Сун[501]. Согласившись иметь дело напрямую с Агудой, Сун укрепила власть чжурчжэньского хана и помогла ему сплотить под своими знаменами коневодческие кланы. Затем Агуда потребовал от слабого, но гордого киданьского императора Тяньцзо-ди, чтобы тот признал независимость чжурчжэней. Получив отказ, Агуда вторгся в империю киданей, которая рухнула, будто шатер, под которым обломился опорный шест. Киданьские коневоды без сомнений и колебаний перешли на сторону более удачливого и дерзкого Агуды.

К 1142 г. чжурчжэни добились успеха, превосходившего их самые смелые мечты. Мало того что их соперники, кидани, внезапно спасовали, так еще и их бывшие покровители, Сун, проявили слабость, позволив чжурчжэням занять обширные территории южнее Желтой реки. Теперь чжурчжэньские коневоды правили третьей частью бывшей империи Тан. Пекин стал всего лишь одной из трех столиц странствующих чжурчжэньских ханов.

Чжурчжэни взяли себе китайское династическое имя Цзинь, что означает «золото». Степные народы стали звать их «золотыми ханами». Дабы избежать участи, постигшей киданей, чжурчжэни регулярно приезжали в степь и уделяли большое внимание степной политике. Они стремились любой ценой не допустить появления нового Абаоцзи или Агуды, и для этого разжигали конфликты между степными кланами – что и привело к гибели отца Темучина.

Такую историю мог услышать Темучин от странствующих певцов, и уроки для него были очевидны. Полуоседлые кидани уступили чжурчжэням. Теперь и чжурчжэни, в свою очередь, частично осели в Китае. «Золотые ханы» укрепляли Великую стену, вознаграждали вождей коневодческих племен за верность и наказывали за амбициозность. Но Темучин знал, что в какой-то момент чжурчжэни уступят следующему помазанному Небом правителю, который поставит себе на службу всю силу степи. Вопрос был только в том, когда и кому.

«Наши мерины толстые»

Силу и власть по-монгольски называют хии-морин – выражение составлено из слов «лошадь» и «ветер». Со времен хунну обитатели Монголии пересекали продуваемую всеми ветрами степь на своих быстроногих конях. Хии-морин – меткое выражение, которое вызывает в воображении вездесущую силу лошадей, рожденную этой огромной страной.

Современная Монголия примерно соотносится с территорией, где Темучин начал свой путь завоевателя. Здесь, на площади в 1 564 000 кв. км, расположены три различные экосистемы, в каждой из которых сложился свой тип скотоводства. Алтайские горы в Западной Монголии и лесистые горы Хангай и Хэнтэй на востоке и севере подходят для отгонного животноводства, которое практикуется и в Иране: здесь пастухи дважды в год совершают трудные переходы, летом перегоняя скот в горы, а зимой спуская его в долины[502]. В Центральной Монголии, где преобладает степь, пастухи в поисках свежей травы со сменой сезона перемещаются из северных широт в южные, часто на расстояние до 1600 км. Снег здесь не препятствие, а скорее место назначения. В негостеприимной пустыне Гоби на юго-востоке Монголии[503] стада летом пасутся на возвышенностях, а зимой ищут укрытия от ветра в лощинах и оврагах[504].

Чтобы эффективно осваивать растительные ресурсы здешних природных зон, монгольские скотоводы держали все пять поголовий: лошадей, верблюдов, коров, овец и коз, перечисленных здесь в традиционном порядке приоритетности (к древним четырем поголовьям присоединился верблюд). Все эти животные могут выжить и в горных, и в пустынных экосистемах степи, но с понижением численности. 100 га земли в степи прокормят 75 овец, в горах – 50, и только 25 – в пустыне Гоби. А вот верблюды лучше всего чувствуют себя в Гоби, их естественной среде обитания, поскольку для обмена веществ им нужна трава с высоким содержанием натрия[505].

Пасти лошадей было работой, не требовавшей особых усилий, потому что эти животные способны сами о себе позаботиться, мало отличаясь в этом отношении от своих диких сородичей. Они постоянно передвигались, по пути пощипывая траву и раздувая ноздри, чтобы уловить ее запах. Стадом управляли жеребцы; как писал в Средние века китаец, посещавший степь, «жеребец кусает [главную кобылу] и заставляет ее вернуться. Если жеребец из другого табуна придет и нарушит границы, жеребец этого табуна будет кусать и лягать его и заставит уйти. Каждый знает свое»[506]. Жеребец и кобыла водили табун на водопой и отгоняли хищных диких кошек и волков. Наши современники часто отмечают, что монгольские лошади похожи на лошадь Пржевальского. Это не потому, что первые произошли от вторых, но потому, что и те и другие жили в одной и той же среде обитания и вынуждены были приспособиться к климату. И пока дикие лошади наблюдали издалека, домашние покорно несли своих седоков во время долгих перекочевок стада.

Размер монгольских стад XIII в. сыграл огромную роль в возвышении Темучина. Есть основания полагать, что в те времена лошади составляли 30% домашнего скота монголов[507]. Еще один средневековый китайский путешественник отмечал:

Когда я путешествовал по степям, я не видел, чтобы кто-то ходил пешком. Что касается командиров войска, каждый из них едет верхом на лошади, а за ним на случай необходимости следует еще пять или шесть или три или четыре лошади. Даже бедняки должны иметь одну или две[508].

Монголы в те времена держали гораздо больше лошадей, чем им требовалось для выпаса стад, пропитания или передвижения, поскольку лошадей они разводили на продажу, которая была делом весьма прибыльным. Все предшественники монголов в Монголии – хунну, тюрки и кидани – зависели от этой торговли, поднимавшей их уровень жизни выше уровня пропитания. В Монголии, в отличие от Маньчжурии, Ганьсу или Центральной Азии, не было ни городов, ни земледелия, поэтому лошади были для монголов единственным источником благосостояния. Долина Орхона, в частности, была важным центром торговли лошадьми и скотом[509]. В годы юности Темучина война между «золотыми ханами» и китайской империей Сун взвинтила спрос на лошадей. «Золотым ханам» приходилось ежегодно ввозить не менее 80 000 лошадей, которые обходились им в сумму, эквивалентную 500 млн долларов в современных деньгах, и все эти деньги распределялись между 200 000 семей. Получается, что средний коневод был примерно в два раза богаче среднего трудяги из Пекина.

Если хорошая погода стояла несколько лет подряд, как это было в первые десятилетия XIII в., стада становились очень многочисленными[510]. Исторические оценки поголовья лошадей в Монголии того времени сильно разнятся, но мы можем принять за основу оценку в три миллиона. Из них треть, или один миллион, должны были составлять взрослые мерины, на которых монголы по обыкновению ездили на войну, поскольку кобылы им нужны были для разведения, а жеребцы, как уже говорилось выше, – для выпаса табунов. Мерины были выносливее, надежнее и меньше страдали