Золотые погоны империи - Валерий Геннадьевич Климов

Но, тут, глаза Силаева вдруг изумлённо расширились, и он показал нам свою фуражку, насквозь простреленную пулей.

Чудеса, да, и только! Несмотря на то, что его фуражка была очень старой и заношенной, и больше походила на берет в форме блина, чем на настоящий офицерский головной убор, смерть, тем не менее, всё-таки, как-то ухитрилась пройти мимо него стороной…

Прошло ещё полчаса, и мы, наконец-то, вышли из под обстрела, попав в спасительный для нас овраг, весьма, кстати, встреченный нами на нашем пути.

И тут же наша гренадерская батарея, лихо развернувшись у просёлочной дороги, принялась беглым огнём сдерживать наступательный порыв красных.

Почувствовав отпор, те нехотя отступили, и мы, впервые за этот последний час, почувствовали себя в относительной безопасности.

Ещё несколькими минутами спустя откуда-то подкатили санитарные двуколки и начали забирать дошедших до оврага легкораненых гренадеров.

Вечером, сидя у костра и доедая, не помню какой по счёту, арбуз, мы стали не спеша делиться пережитыми впечатлениями.

При этом, все присутствовавшие, там, офицеры считали своим долгом осмотреть, по очереди, простреленную фуражку поручика Силаева и изумлённо хмыкнуть по этому поводу, а тот, в свою очередь, глядя на их удивлённые лица и искренне огорчаясь из-за испорченного головного убора, полагал необходимым, при этом, в очередной раз улыбнуться и скромно повторить: «Чуть-чуть не пошёл на удобрения Саратовской губернии… чуть-чуть…».

В общем-то, после нашего бегства каждый из нас был чем-нибудь недоволен: командир роты «эриванцев» полковник Гранитов жалел о своём потерянном бинокле (такая потеря, по тем временам, действительно, считалось крупной утратой), «эриванский» поручик Богач переживал об английских консервах и хлебе, которые мы получили поздно вечером прошлого дня и, не попробовав, оставили на утро (а, поскольку, утром нам было явно не до них, то всё это «продуктовое богатство» в полном объёме досталось красным), мой друг поручик Мореманов страдал из-за прохудившихся сапог (которым не было замены) и так далее…

С питанием было бы совсем плохо, если бы мы не находились в краю арбузов в самый разгар арбузного сезона.

Дело в том, что наши повара ещё в первом бою, по ошибке, завезли предназначенный нам обед красным, в связи с чем весь 2-й Сводно-гренадерский полк надолго остался: и без самих «мастеров кулинарного искусства», и без их «полевых кухонь».

Так или иначе, но мы уже более двух недель не видели горячей пищи и питались исключительно арбузами.

В кои веки нам, прошедшим вечером, вдруг выдали английские мясные консервы, а мы… даже не смогли их распробовать…

Больше всех, из-за этого, был безутешен, конечно, поручик Богач, который в небольшом офицерском коллективе нашего батальона был неофициальным добытчиком всего съестного.

Не раз случалось так, что у нас на обед не было абсолютно ничего, и тогда Богач снимал с плеча свой старый вещмешок и, произнеся традиционные для такого случая слова: «В мешке у старого солдата всегда должен быть трёхдневный запас продовольствия», извлекал из него то полкурицы, то ногу утки, то несколько яиц, деля неизвестно где и как добытую им еду поровну между всеми голодными офицерами.

На то, как и где, в такие дни, добывали съестное наши солдаты, мы также закрывали свои глаза, зная, что подобные Богачу добытчики были в каждом взводе нашего батальона. А что нам оставалось делать в подобных ситуациях? Умирать от голода? Тоже – не выход…

– На сколько дней у старого солдата осталось ныне запасов в мешке? – смеялись мы в таких случаях, обращаясь к Богачу… и от этого смеха всё только что пережитое отходило куда-то в даль.

– Как вы думаете, господин полковник, почему красные гоняют нас, как зайцев по степи? – как-то спросил я у Пильберга после очередной нашей неудачи на поле боя.

– Видимо, воевать не умеете-с… – шутливо-язвительно произнёс он сначала, но потом уже серьёзно добавил. – Против нас слишком большие силы! Так что, остановимся, судя по всему, лишь в Царицыне…

В ночь с двадцать второго на двадцать третье августа, когда мы остановились чуть севернее деревни Орловка, а казачья кавалерия встала возле деревни Ерзовка, впереди нашей линии обороны неожиданно началась интенсивная стрельба, в ответ на которую воинские части, расположенные слева от нас, открыли не менее яростный огонь.

Послышался глухой конский топот множества копыт, и мы почувствовали, что на нас вновь надвигается что-то большое и страшное.

Все офицеры и солдаты нашего 2-го Сводно-гренадерского полка, затаив дыхание, уже привычно приготовились к самому худшему.

Наша батарея сделала один «предупреждающий» залп в темноту, и посланные ею снаряды угрожающе взрыли землю перед оборонительной цепью моей роты.

– Не стреляйте! Свои! Не стреляйте! – тут же послышались со стороны скачущих на нас всадников голоса некоторых уже знакомых мне казачьих офицеров.

– Встать! Раздвинуться! – скомандовал я своим первому и второму взводам, чтобы дать беспрепятственно пройти сквозь наши ряды отходившей кавалерии.

Взводные командиры вместе со своими солдатами оперативно выполнили мой приказа, и через освободившийся проход тут же проскакали две или три казачьи сотни.

Дальнейший остаток ночи прошёл без происшествий.

А, поутру, измученные и голодные, грязные и оборванные, прошедшие с боями свыше пятисот вёрст, мы, наконец-то, подошли к проволочным заграждениям и укреплениям Царицынской линии обороны Кавказской армии…

Глава 4. Оборона Царицына

Проходя через укреплённую линию обороны в сторону собственно самого Царицына, мы обратили внимание на то, что по обеим сторонам нашего пути в окопах было полно солдат в новеньком английском обмундировании. Как выяснилось, это был Саратовский полк.

– Вот, она, сила-силушка-то, где накопилась! – проходя мимо саратовцев, беззлобно подшучивали над ними наши оставшиеся в живых гренадеры. – Ничего, братцы, теперь вы поработайте, a мы немного отдохнём.

Следуя вместе со своим полком дальше на Царицын, я прямо на дороге неожиданно повстречал хорошо знакомого с моими родителями и мной генерала Запольского с его 4-м Пластунским батальоном, только что пришедшим с Украины.

Из короткой беседы с ним я узнал, что в Петрограде он, также, как и я, не был с января одна тысяча девятьсот шестнадцатого года, и поэтому ничего не мог сказать мне нового о нынешней жизни моих родителей и сестры. Зато он совершенно случайно поведал мне о трагической судьбе штабс-капитана Михаила Разумовского, который, как оказалось, доводился ему каким-то дальним родственником.

С его слов, штабс-капитан прибыл из Франции в Россию в феврале нынешнего одна тысяча девятьсот девятнадцатого года. Какими путями и как он добирался на родину – никто, так, и не узнал.

Известно лишь то, что Разумовский, пытаясь пробраться к семье в Киев, в последний день