Золотые погоны империи - Валерий Геннадьевич Климов

Пильберга и тотчас, короткими перебежками, постарался добраться до него. Пользуясь моментом, я спросил его о том, почему до сих пор молчит наша 5-я гренадерская батарея.

В ответ, мельком взглянув на меня, он кратко сказал, что, видимо, начальник нашей дивизии не желает раньше времени раскрывать перед красными позиции гренадерских артиллеристов, и опять уткнулся в свой бинокль.

Не солоно хлебавши, я вернулся к своей роте.

Тем временем, красные стремительно надвигались на наши позиции, и пулемёты их тачанок уже принялись безнаказанно засыпать нас своими пулями.

А наша батарея, по прежнему, медлила с открытием огня. Впрочем, как это не странно, безмолвствовала, до сих пор, и артиллерия красных.

В этот момент впереди наступающих красноармейцев показался какой-то всадник с развёрнутым красным знаменем, и тут же все наши роты, по устному приказу полковника Пильберга, открыли по противнику бешеный огонь.

Однако, красные не залегли и продолжили своё наступательное движение в нашу сторону.

И лишь тогда, наконец-то, во всю свою мощь, заговорила наша артиллерия.

Первым же своим снарядом гренадерские артиллеристы попали в ближайшую к нам вражескую тачанку, начисто уничтожив эту «кочующую огневую точку» противника.

И тут же, на своей левофланговой тачанке, изготовился к бою поручик Линьков из пулемётной команды нашего полка.

Одновременно с ним, на правофланговой тачанке, замер в ожидании соответствующего приказа поручик Павлов.

Наконец, этот приказ поступил, и, вот, уже сразу все наши пулемёты неуверенно проводят первую «строчку» по врагу.

Потом – пауза, и – вновь огонь на поражение… и так несколько раз.

Цепи красных начинают заметно редеть.

Нам хорошо видно, как они падают, поднимаются и вновь падают.

Каждый наш пулемёт, за одну свою короткую «строчку», скашивает подряд по три – четыре человека, но порыв красных, кажется, уже невозможно остановить.

Они всё идут и идут…

Вот, уже нас разделяют всего каких-то двести шагов.

Бой достигает своего наибольшего напряжения, и тут глохнет пулемёт Линькова: какой-то технический сбой…

Поручик не справляется с неисправностью и быстро перебегает на другой пулемёт.

Тачанка с ним медленно ползёт на седловину, и на неё, с замиранием духа, невольно косятся все солдаты и офицеры из нашей ротной цепи.

Пули роют землю то тут, то там, и мы постепенно начинаем нести серьёзные потери.

С наших позиций нескончаемой чередой тянутся в тыл раненые нижние чины.

Офицеры же, даже легко раненые, держатся до последнего и не покидают линию фронта.

Тем временем, первая цепь красных уже спускается в овраг, расположенный параллельно нашим позициям, а их вторая цепь, остановившись, открывает по нам огонь «с колена».

Положение принимает ещё более серьёзный оборот.

Однако, броситься на противника в напрашивающуюся, при данной ситуации, штыковую атаку ни я, ни другие ротные командиры нашего батальона, не можем, так как никто из нас не уверен в полной надёжности своих нижних чинов.

Инициатива целиком находится в руках красных, и полковник Пильберг, наблюдающий за происходящим со своего наблюдательного пункта и переживающий те же чувства, что и мы, в самый последний момент подаёт сигнал отхода.

У нас невольно вырывается вздох облегчения, и мы стремительно покидаем наши позиции. Теперь бы только успеть перевалить за седловину, и мы спасены…

Перевалили благополучно. Полк чудом избежал чудовищной катастрофы и, тем самым, сохранил свою боеспособность для следующих сражений.

Моя рота не понесла потерь в офицерском составе, но зато существенно сократилась в численности нижних чинов.

Как выяснилось после этого вынужденного отхода с позиций, по крайней мере, треть наших гренадеров добровольно осталась в окопах, желая перейти на сторону красных.

Да… хороши бы мы были, если бы пошли «в штыковую» с таким количеством неблагонадёжных солдат в своём составе…

С этого дня мы надолго потеряли веру в свои силы, и красные, словно почувствовав это, стали повсюду теснить нас, даже не имея под рукой мало-мальски приличной артиллерии.

Правда, когда, временами, мы подходили слишком близко к Волге, и, при этом, в поле нашего зрения попадала голубая гладь этой великой русской реки, наш полк немедленно попадал под обстрел тяжёлой артиллерии Красной Волжской флотилии и был вынужден как можно быстрее отходить подальше от речного простора.

Отступали мы по той же дороге, по которой совсем недавно шли в Камышин, и поэтому, практически, все мобилизованные нами, тогда, на этом пути, гренадеры, проходя мимо своих родных деревень, как правило, тут же бесследно исчезали из нашей походной колонны.

Не обходилось это сильно угнетающее нас отступление и без периодически вспыхивающих боевых действий, причём один из таких боёв, состоявшийся пятнадцатого августа, едва не закончился для нашего полка полным крахом.

В этот день, находясь, в очередной раз, на ночлеге в степи, мы перед самым рассветом были внезапно атакованы матросским десантом с Красной Волжской флотилии.

Как назло, оба пулемёта, закреплённые за нашей ротой, «отказали» после первых же своих выстрелов, и лавина озлобленных матросов, находившихся уже в считанных шагах от места ночлега гренадеров, с устрашающим видом лица и оглушающим криком «Ура!» мгновенно устремилась на нас в решающую штыковую атаку.

В этом ужаснейшем положении нам, как и всем остальным подразделениям гренадерского полка, не оставалось ничего другого, как только позорно бежать с места нашего ночлега; что мы, по сути, тут же и сделали.

Однако, красные не собирались так легко выпускать наш полк из своего кольца и на всём протяжении двух вёрст, что мы бежали от них, продолжали поливать нас ожесточённым огнём, в результате которого почти каждую минуту, от вражеских пуль, падали убитыми и ранеными сразу несколько наших гренадеров.

К сожалению, в ходе этого беспорядочного бегства, мы могли забирать и из последних сил тянуть за собой лишь тех раненых, кто имел хоть какую-то «мало-мальскую» возможность самостоятельного передвижения. Остальных приходилось оставлять на милость красных победителей.

По прошествии получаса нашего позорного отступления я, как и остальные отступавшие, передвигался уже в каком-то бессознательно-автоматическом режиме, явно не способном чувственно воспринимать несущиеся вслед нам, с разных сторон, душераздирающие вопли наших тяжелораненых, безжалостно оставляемых нами за собой…

К тому моменту я полностью потерял всякую надежду выйти живым из этой вражеской западни, поскольку сам, буквально, задыхался от периодически переходящей в бег быстрой ходьбы, из-за которой обе мои ноги постепенно начали отказывать мне служить.

И тут, шедший, до этого, неподалёку от меня, «эриванский» поручик Силаев вдруг резко закачался и сильно побледнел.

– Скажите, я, случаем, не ранен? – снимая фуражку и проводя рукой по голове, прерывисто спросил он у идущих рядом с ним гренадеров.

– Нет… не ранен, – мельком взглянув на него, ответил ему кто-то из его