Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

43 до 140 млн тонн пыли [380]. Ветры со скоростью 70 километров в час и выше вызывают сильнейшие пыльные бури на северной, казахстанской стороне. На станции мониторинга под названием Уялы (к счастью, необитаемой) пыльные бури наблюдались 84 дня в году. На юге тоже не все гладко. На Муйнак обрушивается 11 бурь в год, на Нукус – 20[381]. Раз в месяц или даже чаще людям приходится разбегаться по домам, когда грязевое цунами заслоняет солнце и делает едким уличный воздух.

Ветер, разумеется, подхватывает со дна Арала не только песчинки, но и все остальное. Когда море еще было морем, в нем «содержалось 10 млрд тонн растворенных солей», – сообщает географ Питер Миклин[382]. Вода представляла собой токсичный суп, состоящий не только из хлорида натрия (основного компонента морской соли), но также из сульфатов и карбонатов – гербицидов, пестицидов и удобрений, которые десятилетиями стекали в Арал с заболоченных хлопковых полей и там копились. Когда море высохло, все эти токсины остались – но уже в виде пыли.

В народе эту соляную пыль называют «высохшими слезами Арала». Соль разносится ветром, осаждается после дождя, поднимается из заболоченной земли и покрывает почву мертвой белой коркой. Она не позволяет растениям принести жизнь в новые пески. Она летит на юг над полями и садами дельты Амударьи и отравляет там хлопок, рис и кормовые угодья. Она вредит животным, которые поедают эти растения, а также приводит к коротким замыканиям и возгораниям линий электропередач.

Для людей, сами понимаете, она тоже не очень полезна.

* * *

Когда отравляется земля, отравляются и люди на ней.

Семьдесят процентов женщин репродуктивного возраста, живших в этом регионе в 1970-е и 1980-е годы, страдали анемией. Риск смерти при родах у них был втрое выше, чем у женщин на остальной территории СССР. Их дети сталкивались с многочисленными угрозами здоровью: рождались с аномалиями и рисковали подхватить инфекционные и паразитарные болезни (такие как брюшной тиф и вирусный гепатит). А еще из-за каждодневного вдыхания пыли у них могли развиться хронический бронхит и другие респираторные заболевания. Дети недостаточно ели, росли с анемией, рахитом и задержками развития. Да, они жили в оазисе, но пастбища и сенокосы, где раньше питался скот (источник мяса и молока), забрали под выращивание хлопка. Регион больше не мог себя прокормить. Дефицит белка ослабил иммунную систему людей и повысил их уязвимость к болезням, передающимся через воду и воздух[383].

Со временем все, что распылялось на хлопковые поля, попадает в тела людей. А на хлопковые поля много чего распыляли. Монокультурное сельское хозяйство требует массового применения средств борьбы с сорняками и пестицидов, поскольку этим несбалансированным экосистемам не хватает как естественной устойчивости к болезням, так и насекомых, которые помогают держать болезни под контролем. Севооборот отменили, чтобы выполнять постоянно растущие цели Москвы по производству хлопка. Это привело к истощению почвы и необходимости крупномасштабного применения удобрений, в 10–15 раз превышающего предполагаемый лимит СССР. При паводковом орошении все эти химикаты смываются с полей, то есть для поддержания производства нужно применять еще больше химикатов. ДДТ, бутифос, гексахлоран, линдан – все эти химические агроинновации XX века очень стабильны и надолго сохраняются в ландшафте (и в организме). Советский Союз рухнул, а они остались.

Во взрослом возрасте они способны привести к раку печени, пищевода и пищеварительной системы. В этом регионе люди в шесть раз чаще страдают от нефролитиаза и других заболеваний почек. Организм пытается отфильтровать загрязняющие вещества, которые проникают в него с водой и воздухом, но безуспешно. Исследования волос показывают высокий уровень тяжелых металлов, таких как свинец, кадмий и молибден, которые подавляют способность организма вырабатывать клетки крови, задерживают развитие центральной нервной системы и вызывают поражения почек, костей и кожи.

Советский Союз исчез, море – тоже, но это никак не помогло остановить ни пыль, ни кризис здравоохранения. Трое из четырех местных жителей больны. «Белое золото» принесло в регион «белую смерть»: в начале 2000-х годов уровень заболеваемости туберкулезом в Муйнаке был одним из самых высоких в мире[384]. Приехали «Врачи без границ» – организации, которая обычно действует только в зонах боевых действий. А люди стали уезжать.

В 1950-е годы вылов рыбы в Арале составлял 44 тыс. тонн. С исчезновением воды он сократился до нуля. Шестьдесят тысяч человек потеряли работу. Рыбацкие деревни опустели, а население Муйнака упало с 30 тыс. до примерно 10. Уехать за границу было непросто: требовалась выездная виза. Те, у кого были деньги или связи, пытались получить визу за взятку. Русские, когда-то поселившиеся в этом регионе, репатриировались. Многие каракалпаки направились на север – в Казахстан, который в лингвистическом и культурном плане им ближе Узбекистана. Кроме того в Аральске было море – то есть, возможно, шанс и дальше вести знакомый образ жизни.

«Я волнуюсь за будущее своего народа», – сказал мне Сарсенбай. Его беспокоит, что Каракалпакстан теряет идентичность. Молодежь хочет уехать, в идеале – учиться в Англию. Самые популярные направления – юриспруденция и международные отношения. По возвращении домой молодые люди рассчитывают занимать государственные должности. В молодости сам Сарсенбай тоже надеялся учиться за рубежом, но разрешение на выезд досталось кому-то со связями получше. В итоге он – в Нукусе: читает старые каракалпакские рассказы и мифы и показывает путешественникам мавзолеи и могилы своих предков.

Сарсенбай, как и все, обрадовался, что новый президент стал инвестировать в регион и занялся его модернизацией, что про Каракалпакстан больше не забывают. Однако он, похоже, не считает, что эти перемены к лучшему. «Раньше тут хорошо жилось», – говорит он: люди рыбачили и охотились на оленей, климат благодаря воде был мягче, солнце было не таким палящим, а ветры – не такими злыми. А у модернизации свои минусы. Когда в Муйнаке появились мобильные телефоны, все «разленились», недоволен Сарсенбай. Теперь созваниваются и переписываются, а в гости больше не ходят.

Аральское море Сарсенбай не застал: оно высохло еще за 10 лет до его рождения. Старики тоскуют, говорит он, по жизни, которой больше нет. Но сам Сарсенбай тоже грустит. Он тоже потерял нечто незаменимое.

Добыча в регионе продолжается – просто теперь выкачивают не воду, а газ.

Мы въезжаем в Муйнак с северо-запада, пересекая то, что когда-то было морем. Спускаемся по бездорожью плато Устюрт на 100 метров вниз, а потом едем два часа (где-то сотню километров) по потрескавшейся глине морского дна. Теперь тут – саксауловый лес: кругом до горизонта жесткие, солеустойчивые кустарники. Под ними расстилаются почвопокровные растения