Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

с блестящими листьями. Выходим из машины – ни звука. Только под ногами хрустят морские ракушки. Они выглядят так, будто бы их принесло сюда приливом этим утром. Я пытаюсь задержать дыхание, чтобы прислушаться к тишине.

Вдалеке виднеется газоперерабатывающий завод – новый индустриальный стальной гигант. Он словно инопланетный корабль, который приземлился в пустыне там, где раньше была вода. Государственная нефтегазовая компания «Узбекнефтегаз» обеспечивает 15 % ВВП и хочет стать следующей Shell или BP; Узбекистан – 14-я страна мира по производству газа. В 2014 году там переработали 62 млрд кубометров газа. Большую часть использовали внутри страны, но основная цель – экспорт. Проезжая по плато, мы видели недавно проложенные трубопроводы, по которым газ поступает в Казахстан и Россию. В сотне километров вокруг другого газового завода нет ничего, что было бы обозначено на карте значком или хотя бы закорючкой. Тем не менее в местном рабочем поселке живут десятки или даже сотни его сотрудников. Там – дома из железобетонных панелей, несколько деревьев, игровая площадка, школа. Я попыталась представить, каково ребенку расти в этом де-факто рабочем лагере на плоской, безжизненной равнине. Мимо прошли верблюды – фрагмент кочевого прошлого.

Это новый Шелковый путь, северное сухопутное ответвление китайской инициативы «Один пояс, один путь» (ОПОП). Когда я писала эти строки, Китайская национальная нефтегазовая корпорация заключила соглашение о партнерстве с целью интеграции газопровода Узбекистана в центральноазиатский трубопровод, который проходит из Туркменистана в Синьцзян. Тем не менее Китаю приходится конкурировать за доступ к этому ископаемому богатству с Кореей. В результате сотрудничества «Узбекнефтегаза» с тремя корейскими корпорациями на плато появился газохимический комплекс Uz-Kor. Это проект стоимостью 3,9 млрд долларов, направленный на повышение добавленной стоимости при производстве углеводородов. Теперь в Узбекистане вместо экспорта природного газа на переработку делают полиэтилен и полипропиленовые пластики. Вот что значит модернизация сегодня: смену одной экологической катастрофы на другую. Да, создаются рабочие места, в которых остро нуждается регион, но деньги при этом остаются там, где и всегда – в метрополии.

Мне говорят прекратить фотографировать: местная инфраструктура – вопрос госбезопасности.

Тем временем ходят слухи, что президент хочет превратить Муйнак в центральноазиатский Лас-Вегас. В это трудно поверить, но гости фестиваля из Ташкента уверяют, что это правда. Сложно представить, чтобы это пыльное и заброшенное место стало туристической достопримечательностью. Тем не менее отчасти это уже так. Просто в качестве развлечения тут – катастрофа.

Несколько лет назад десять рыбацких лодок увезли с места, где их выбросило на берег, когда вода отступила, и разместили в своеобразном парке под Аральским мемориалом. Они уже полностью проржавели. Двигателей в них давно нет, их вытащили и сдали на металлолом. Одна из лодок лишилась значительной части корпуса и теперь похожа на китовый скелет. От нее остались только металлические «ребра» да память. Эти лодки указаны во всех путеводителях по Центральной Азии. Именно ради них (да и только) туристы из других стран приезжают в Муйнак. Ржавый металл переливается медно-оранжевым на закатном солнце – получаются очень эффектные фотографии.

Лодочная экспозиция – этакая странная детская площадка для взрослых, где нет никаких указателей или инструкций. Люди просто забираются на лодки и в них садятся. Кажется, что это проявление неуважения, но ровно для этих целей к паре лодок пристроили лестницы. Посетители фестиваля сидят в них часами, пьют пиво и болтают обо всем на свете.

Как туристы, так и местные делают здесь кучу селфи и выкладывают в социальные сети: при золотом свете солнца выходят отличные автопортреты. Некоторые считают такое поведение проявлением нарциссизма. А Calvert Journal в 2019 году писал об этом тренде как о «еще одном примере потворства прихотям катастрофического туризма»[385]. Но я не уверена, что это справедливая оценка.

Тогда же широко обсуждались и фотографии из Чернобыля. Девушка-инфлюенсер позировала там в нижнем белье, приспустив ниже пояса белый защитный комбинезон, и эти изображения вызвали резкое осуждение. «Казалось неправильным переформатировать ужасы в нечто эстетичное, а потом рассчитывать, что люди будут ставить этому лайки, – анализировала скандал обозреватель интернет-культуры Тейлор Лоренц. – Людей так сильно злят [подобные] изображения в том числе <…> из-за разрыва между тем, на что должно быть направлено внимание (Чернобыльская трагедия), и тем, что зрители воспринимают как главный объект на фотографии (позирующий человек)»[386].

Но реальность такова, что люди любят быть в кадре. Они делают селфи у памятника Аральскому морю, чтобы показать, что они там были, и сообщить другим, что это важное место. И тут главное, что люди смотрят, а не отворачиваются. А вот мир отвернулся от Аральской катастрофы. Это ведь дела давно минувших дней, так что в международной прессе регион теперь появляется от силы несколько раз в год. Так что если селфи в ленте помогает узнать, что здесь произошло, не вижу в этом совершенно ничего плохого.

* * *

В юрточном лагере у Аральского моря я общаюсь с другим гидом – молодым человеком по имени Ахмед. Он родился и вырос в Муйнаке. Летом Ахмед – гид, а в остальное время – помощник в организации «Врачи без границ». Из чистого любопытства спрашиваю, чем она сейчас занимается. Он объясняет, что программа по борьбе с туберкулезом, которая была актуальна 20 лет назад, закрылась, и теперь у «Врачей без границ», скорее, закулисная роль: они помогают Министерству здравоохранения с обучением и мониторингом. Потом Ахмед рассказывает о местных стандартах утилизации медицинских отходов, и от этих историй волосы встают дыбом.

На следующее утро за завтраком я спрашиваю, что люди в Муйнаке думают о фестивале «Стихия». Ахмед отвечает осторожно и взвешенно. Говорит, что некоторые затею не одобрили. Им не понравился фокус на темной стороне местного прошлого. Критики сомневались, что правильно «веселиться» на таком фоне, и опасались, что фестиваль станет «насмешкой» над катастрофой Аральского моря. Они видели противоречие и даже издевательство в проведении вечеринок на месте трагедии.

А другие люди, добавляет Ахмед, радуются, что здесь проводятся «народные гуляния». Им нравится, что мероприятия привлекают внимание к региону и туристов. Он вспоминает фестиваль еды, который состоялся в Муйнаке несколько лет назад. Там было представлено 99 различных рыбных блюд, прославляющих наследие и культуру региона. И Ахмеду, и Сарсенбаю подобные праздники нравятся больше «Стихии».

Развалившись на топчане с видом на Аральское море, я начинаю испытывать дискомфорт от того, что приехала на фестиваль, который по душе далеко не всем местным. Я могу оправдаться журналистикой, вот только непонятно, где в моем случае проходит грань между ней и туризмом.

Разумеется, техно чуждо подобному месту. Но Отабек,