Штаны господина фон Бредова - Виллибальд Алексис

Вуссо. Долгое время его голова с раскидистыми рогами красовалась на воротах замка. Она же была изображена на родовом гербе. Однако франконские художники, отродясь не видевшие оленей, подобных этому, постепенно стали изображать бараньи головы. Многие мужчины рода накрывались этой шкурой ночью, как одеялом. Но потом, бог знает откуда, появился странный обычай выщипывать у гусей перья, набивать их в мешки и укрывать этими мешками свои тела. Прекрасная шкура была сослана в кладовую и лишь время от времени извлекалась на свет, чтобы удивить друзей тем, какие огромные олени водились когда‑то в этих местах. К шкуре снова стали испытывать былое почтение, когда положенный на нее больной неожиданно поправился. Впрочем, почтение это было не настолько великим, чтобы помешать одному скуповатому потомку древнего рода задуматься о продаже шкуры. Дело в том, что он не видел нужды держать дома бесполезную вещь, не приносящую прибыль. Однако его жена узнала о способности этой реликвии излечивать болезни. В конце концов было решено, что шкуру следует выдубить и раскроить, с тем чтобы сшить из нее одежду. Таким образом старая вещь перестанет быть бесполезной. К тому же в новом качестве она еще лучше сможет проявить целебные свойства. Поскольку ни для каких других целей шкура не подходила, то в конце концов она стала тем, чем стала, – кожаными штанами. А так как мужчины этого рода почти все время проводили в седле, то пошитые из артефакта штаны очень пригодились и стали переходить по наследству от отца к сыну. Что же касается легенды о Вуссо и огромном олене, то она превратилась в сагу, которая до сих пор передается в роду из уст в уста.

Рупрехт закончил рассказ, который Ханс Юрген слушал настолько внимательно, что даже не заметил, как рассвело. Слуга замолчал и вдруг остановился. Он знаками показал, чтобы юнкер вел себя потише. До Ханса Юргена донеслось тихое всхлипывание. В сером утреннем свете он попытался разглядеть хоть что‑нибудь сквозь ветки, но безуспешно. Юноша поинтересовался у своего авторитетного в подобных вопросах спутника, могут ли сверхъестественные силы проявлять себя в столь ранний час. Но Рупрехт, вглядываясь в какие‑то следы на земле, не ответил. Поднявшись на небольшое возвышение, он с довольным видом помахал оттуда Хансу Юргену, а когда спрыгнул вниз, громко крикнул:

– Мудрая сорока не обманула меня: впереди кто‑то есть. Если торговец действительно вор, то, считай, мы его уже поймали. И мне кажется, что у него мы найдем то, что ищем.

На тропе у озера стояла повозка с запряженными в нее лошадьми, но ящики и тюки, валявшиеся прямо на земле, ясно указывали на то, что кто‑то уже успел ознакомиться с их содержимым. Впрочем, судя по следам конских подков на тропе, было ясно, что всадники успели скрыться. Возницы тоже не было видно.

– Неужели они увезли Хеддериха с собой?! – вскричал Ханс Юрген.

Рупрехт покачал головой и посмотрел на озеро.

– Юнкер, милый юнкер! Славьте Господа, что вы не поехали с ними. Если бы у них были честные намерения, они просто привязали бы торговца к дереву. Но я боюсь, что восходящее солнце окрасится кровью.

Он замолчал, снова к чему‑то прислушиваясь. Где‑то в районе озера, казалось, опять раздались всхлипывания.

– Рупрехт, звуки идут оттуда.

Вдруг зашелестели листья, и почти рядом раздался глухой булькающий стон. Путники продрались сквозь заросли низкого кустарника и спустились к озеру. Они сразу же обнаружили человека, перекатывающегося у самой кромки воды, в тщетной попытке освободиться от стягивающих его веревок. Изо рта несчастного торчал кляп.

– Осторожнее, нашего друга связали просто мастерски. Одно неосторожное движение – и он окажется в воде. Юнкер, держите его за голову, а я развяжу ноги.

Несчастный торговец сначала решил, что в очередной раз попал в руки ненасытных рыцарей, вернувшихся, чтобы еще что‑нибудь отобрать. Едва у него вытащили изо рта кляп, перерезали веревки и оттащили от кромки воды, как он упал в ноги своим мучителям и поклялся всеми святыми, что и не думал ничего от них скрывать, а честно отдал все, что было. Единственное, о чем он умоляет, чтобы ему сохранили жизнь и не делали жену вдовою, а детей сиротами. Лишь смех Ханса Юргена привел несчастного в чувства. Прошло некоторое время, пока он наконец сообразил, что видит вокруг себя не тех людей, которые его ограбили.

Тут с его языка стали срываться страшные проклятия, адресованные жестоким разбойникам, которые напали на самого мирного и самого честного торговца в мире. Воспользовавшись численным превосходством, его связали, жестоко избили, ограбили и бросили в самом прискорбном состоянии.

– Меня молотили, как железо в кузнице, гнули, как мастер сгибает тележное колесо, били по лицу, поставили на колени, едва не сломав позвоночник, связали веревками, заткнули рот кляпом, а больше я ничего не помню.

Рупрехт с ухмылкой указал Хансу Юргену на ноги торговца, и тот с трудом сдержал радость.

– Странные разбойники, – заметил слуга. – Вместо того чтобы раздевать своих жертв, они их, наоборот, одевают. Ты ошибаешься, торгаш, это, видать, были вовсе не грабители, а портные, которые поймали тебя лишь затем, чтобы натянуть на твою задницу чужие штаны.

Бедный торговец только сейчас понял, в какую ужасную ситуацию попал. Заламывая руки и запинаясь, он принялся извиняться перед своими спасителями, пока они стаскивали с него кожаные штаны. Торговец снова упал на колени, пока Ханс Юрген скатывал штаны в некое подобие свертка.

– Это моя вина, милосердные господа! Я замерз на утреннем сквозняке, поэтому и надел их. Они оказались мне впору. Кто знает, откуда они взялись у меня!

– Вот именно, вор, откуда они у тебя взялись?

Клаус Хеддерих понял, что его загнали в угол. Перед ним стоял Ханс Юрген со свертком в руках, рядом – его слуга. Все, что могло случиться плохого с ним самим и с его товарами, уже случилось. В отчаянии он прокричал:

– Бейте меня, убейте меня, повесьте меня, делайте что хотите, вырвите мое сердце, но больше вы ничего от меня не добьетесь! Это будет справедливое наказание за воровство! Хотите, чтобы я вам солгал? Я не хочу лгать. Я и так уже проклят. Да-да, это я сорвал их с веревки. Берлин далеко, а наш курфюрст – ребенок. И значит, падут еще многие ризы и княжеские мантии. Владелец этой вещи может и не получить ее обратно. Справедливость когда‑нибудь придет на землю! Пока же с простого человека сдирают сто шкур!

Торговец бился, как в припадке, гнев человека, потерявшего всякую надежду, просто ошеломлял. Рупрехт осторожно потянул Ханса Юргена