Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель

Пушкарь все-таки. Завтра к вечеру ко мне с подробным докладом. И вот что, Михаил Иванович! Судя по твоим донесениям, ты там в Минске ненужную канитель развел. С поляками этими в какие-то бирюльки играешь. Ты уж потрудись мне завтра всё исправно разложить, иначе я тебе вожжей подкину».

– Хотин! – Генерал просиял. – Как такое позабудешь! Славная победа. Мои ребятки тогда отличились. Что ж, голубчик. Всё, что знаю, расскажу. Даже если что лишнее по простоте душевной ляпну. Все участники тех событий уже на том свете. А туда даже у вашего Шешковского руки коротки дотянуться. Да и самому про те дни приятно вспомнить. Эй, Микитка! – Генерал зычно гаркнул в сторону двери, в которой тут же появилась услужливая физиономия.

– Что прикажете, господин генерал?

– А ты что, сам, дуралей, не видишь? Замерзли мы с господином советником. Долго тебя ждать-то?

– Сию минуту!

Денщик внес и поставил на стол поднос с заиндевевшей бутылкой водки, глубокой плошкой зернистой икры и половиной фаршированного поросенка. Репнин заметил, что второй бокал, предназначавшийся для него, появился несколько позднее. Видимо, не собирался поначалу генерал с ним откровенничать и планировал в одиночку попировать.

– Ну что, господин советник, или как тебя, небось, в Минске величают, пан советник. Не грех и за Рождество выпить, – сказал он, наполняя рюмки.

– А как же карнавал, Пётр Иванович?

– Да ну их к лешему с этим карнавалом. Устал от суеты. Бабы, наряды. Пустое! Я тебе сейчас про настоящую жизнь расскажу. Да ты кушай икру-то. А то гляди, как бы она вскорости к ложке не примерзла.

– Благодарствую, Пётр Иванович.

– А тебя что-то конкретное в той осаде интересует? Боев там много было. Три раза мы город осаждали. С апреля по самый конец сентября 1769 года. За такие проволочки тогда матушка императрица и осерчала на нашего командующего князя Голицына. Не дожидаясь конца кампании, его в отставку отправила. Мы начинали с восьмидесятитысячным войском. В крепости всего тридцать тысяч турок засело. Да после к ним и подкрепление успело стянуться. Сам визирь Магомед-паша с крымским ханом чуть не со ста тысячами подоспели. Только пушечки наши и выручили от басурман. Знатно мы им тогда врезали, как только они через Днестр переправились. За один день больше трех тысяч осман и крымчаков я своей батареей выкосил, а у меня от силы полторы сотни полегло.

– Меня интересует бой, в котором был разгромлен отряд Михаила Красинского. Красинский тогда прибыл на помощь осажденным.

– Ах вот оно что! А я-то думаю, каким боком здесь поляки прилипли? Был такой отряд. Они как раз к сражению у Рачевского леса подоспели. Накануне главной битвы мы в том лесу скрытно несколько редутов с пушками установили. Половина позиций была отлично пристреляна, а другую половину не успели. Жара в те дни, советник, стояла. Солдатики мои с ног валились, чуть не околевали. Без сил на землю падали. Турок уже несколько дней переправу ладил. Их на том берегу около сорока тысяч вместе с крымчаками стояло. Кабы вся эта орава нас разом атаковала, то смели бы, как мусор веником. Нам надо было турка по пристрелянным позициям в атаку заманить, чтобы со всех стволов перекрестным огнем по их коннице разом вдарить. И случись такому, что утром за день до битвы к нам в отряд перебежчик от них приходит. Говорит, что прибыли они под началом Красинского туркам пособить и по нам врезать. Ну и говорит, что он лазутчиком послан выяснить, как лучше к нашим позициям подобраться, чтобы под пушечный огонь не попасть. Командир их, этот Красинский, первым в бой пойдет. А вся басурманская конница за ним следом двинет.

– А как звали перебежчика этого?

– Погоди, не перебивай! Дай доскажу. А уж после с вопросами лезь, – недовольно, но без злобы ответил старик, снова наполняя бокалы. – Да и какая разница, как тот шляхтич назвался? Ты что, думаешь, он настоящее имя сказал? Проверить то невозможно было. Пачпорта у него никто не спрашивал! Война, Михайло Иванович!

– И что, вы вот так просто поверили ему?

– Чудно́ ты рассуждаешь, советник. Это тебе не на почте чужие письма читать, чем ваша экспедиция забавляться любит. На войне чего только не бывает. Раз поверили, значит, смог он нас убедить. Рисковали, конечно. А всё равно один черт помирать. Лишь бы с честью! Мне уж сложно события тех дней в деталях припомнить. Тем более что я весь день у князя Голицына в штабе просидел. На позиции позже вернулся. С ним граф Яков Александрович Брюс[69] разговоры все вел. А уж потом мне приказы и отдавал, как действовать. Уговорились они с тем лазутчиком, что в овраге, который к лесу вел, оставят всего один полк гренадеров. Лакомая наживка для отряда Красинского. Полякам его одной атакой смять – плевое дело. А чтобы свои ему поверили, решили и других лазутчиков до вечера не трогать. Пикеты поснимали. А с вечера Брюс в помощь гренадерам еще три полка оврагом незаметно поставил. И мы пушки успели в нужное место перекатить.

– Так вы сами этого польского лазутчика не видели? – переспросил Репнин.

– Вот чудак человек! Говорю же, что я только пополудни от князя воротился. А его уж и след простыл.

– Так мне следует с графом Брюсом встретиться.

– Рановато тебе к нему на встречу, – ухмыльнулся генерал. – Он, аккурат не дотянув до прошлого Рождества, от горячки преставился. В Александро-Невской Лавре упокоился. Как же ты, советник, пропустил-то смерть Петербургского генерал-губернатора? Что у вас, до западных губерний совсем вести не доходят?

– Где же живых свидетелей сыскать? – обескураженно спросил Репнин, коря себя за такой промах.

– Нет их! – отрезал генерал. – Дело было тайным. Знали про него лишь Брюс да Голицын. И еще пара офицеров. Все уж померли давно. Или в боях головы сложили. Брюс при мне подробный рапорт князю составлял, чтобы от него до начала баталии добро получить. Думаю, в архивах тайных тот рапорт сыскать можно. Только времени много займет. Да я тот рапорт хорошо помню, мне его Яков Александрович покойный давал прочесть.

– Мне важно знать, как тот лазутчик выглядел. Какие-то приметы особенные. Ну и как звали, тоже неплохо бы проведать, – огорченно проговорил Репнин.

– Имени я точно не вспомню. Да говорил уж, что оно, скорее всего, вымышленное. А вот была ли в облике его какая особая черта? Про то я тебе не скажу. Не спрашивал я Брюса. Помню, что тот его налимом называл. Но это скорее из-за того, что уж больно вертким и скользким тот тип оказался. Постой,