Флэшмен и Морской волк - Роберт Брайтвелл

был без сознания, но если все еще была ночь, возможно, Арчи и команда шлюпки все еще были там. Может, они смогут одолеть Абрантеса и его охрану. Может, я смогу сбежать.

Абрантес развеял мою внезапно вспыхнувшую надежду.

— Если это правда, у меня был человек, наблюдавший, как вы входили в город. Он сможет забрать пакет. Пожалуй, вы мне больше не нужны, сеньор Флэшмен. Как зовут агента, который должен был получить информацию?

Я вспомнил, как Уикхем говорил, что агент — брат священника, и инстинктивно посмотрел туда, где лежал священник. Он поднял голову при этом вопросе и смотрел на меня. Теперь я видел, что черные перчатки, которые, как мне казалось, были на нем, на самом деле были пропитанными кровью тряпками. Его явно пытали, но, очевидно, он не выдал своего брата.

— Я не знаю, — ответил я, — моя миссия заключалась лишь в том, чтобы передать документы священнику.

— Вот как? — сказал Абрантес. — Никакого запасного плана, никаких других имен или контактов? Если бы священника не было на месте, вы бы просто поплыли домой, так?

Что ж, запасного плана и впрямь не было, что лишь доказывает, какими дилетантами мы были тогда в шпионских играх. Хотя я и знал, что агент — брат священника, я понятия не имел, как его найти. Мне, вероятно, пришлось бы расспрашивать в городе, если бы священника не было на месте, или, если бы он недавно умер, надеяться, что его брат появится на похоронах.

Абрантес явно мне не поверил.

— Покажи ему руки священника, — сказал он палачу, и священник тут же начал хныкать и пытаться отползти.

Палач протащил священника по полу, а затем начал срывать тряпки, запекшиеся кровью на ранах. Священник закричал и жалобно завыл, и я отвернулся, но, когда первая рука была обнажена, я снова взглянул на нее и пожалел об этом. Ногтей на пальцах не было, как и мизинца, а большинство оставшихся костей пальцев были сломаны, так что рука походила на какую-то распухшую клешню. Очевидно, любое движение руки причиняло священнику адскую боль, что палач сейчас и делал для моего назидания, вызывая новые вопли у старика.

— Хватит! Хватит! — закричал я.

Я посмотрел на эту ужасную, изуродованную руку, а затем на свои собственные пальцы и с абсолютной уверенностью понял, что, когда придет время, я расскажу им все, что они захотят узнать. По правде говоря, я бы рассказал им что угодно, лишь бы избежать этой боли, — будь то правда или нет.

Я взглянул на Абрантеса, и он торжествующе улыбнулся мне. Он знал, что я сломаюсь, но не мог удержаться, чтобы не подкрутить винты еще немного. Пока палач тащил священника обратно в угол комнаты, он сказал:

— Знаете, самый мощный инструмент для дознавателя — это предвкушение. Вы видите то, чего боитесь, и потом вам остается лишь мучиться в ожидании. Через несколько часов вы уже умоляете выдать свои секреты. Хорошая новость для вас, Флэшмен, заключается в том, что инструменты, которые он использует, должны быть раскалены докрасна, чтобы прижигать раны по мере их нанесения, — мы бы не хотели, чтобы вы истекли кровью, прежде чем все нам расскажете. Вы выглядите замерзшим, Флэшмен, давайте мы вас согреем. — Затем он добавил палачу: — Разожги жаровню и положи в нее инструменты.

На другой стороне комнаты я увидел металлическую жаровню, стоящую на каменной платформе, с чем-то похожим на древесный уголь внутри и растопкой под ним, которую палач сейчас и поджег. Затем с камня под ней он поднял что-то похожее на нож, несколько плоских металлических прутьев и какие-то щипцы и начал вставлять их в бока жаровни. Он посмотрел на меня и ухмыльнулся. Я знал, что, что бы я ни сказал, они собираются меня пытать.

— А теперь, — сказал Абрантес, — уже поздно, и мне нужно немного поспать. Мы вернемся через час или два, Флэшмен.

С этими словами Абрантес и палач вышли из комнаты, оставив меня все еще привязанным к адской гарроте, со всхлипывающим священником и жаровней, медленно раскаляющей инструменты, которым суждено было заставить меня кричать от агонии.

Глава 11

Понятия не имею, как долго нас оставили в этой камере, но это был один из самых безрадостных периодов в моей жизни. В какой-то момент старый священник позвал меня:

— Крепись, сын мой. Бог с нами, он даст тебе силы.

Что ж, могу вам сказать, в тот момент я чувствовал крайне мало сил. Я сидел, дрожа от холода и страха, и смотрел, как эта проклятая жаровня раскаляется все сильнее. Через некоторое время я уже чувствовал исходящий от нее жар и видел дрожащее марево над ней. И хотя дрожь от холода, возможно, и унялась, я все еще трепетал от страха при мысли о том, как эти инструменты раскаляются в углях.

Наконец дверь снова открылась, и вошел палач. Злобно ухмыльнувшись мне, он подошел к жаровне и, достав из кармана тряпку, чтобы обернуть рукоятку, вытащил нож. Он плюнул на лезвие, и я услышал, как его слюна зашипела от жара.

— Похоже, пора посылать за полковником, — сказал он, вставляя лезвие обратно в угли. — Скоро ты заговоришь, англичанин, — добавил он, поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты.

Проходя через дверь, он крякнул. Я поднял глаза, чтобы посмотреть, почему он замешкался, и на секунду ничего не понял. Наконец, когда его колени начали подгибаться, я увидел маленький металлический треугольник, торчащий у него из спины, — кончик клинка, с которого он теперь соскальзывал на пол. Рука, державшая клинок, выдернула его из тела, и в дверном проеме появился Кокрейн.

Этот единственный миг — причина, по которой я миллион раз прощу ему все его раздражающие черты. Облегчение нахлынуло на меня, словно физическая сила, и если бы я не был уже привязан к стулу, я бы, вероятно, упал.

— Привет, Флэшмен. Ты что-то задержался, так что мы решили, что лучше зайти и забрать тебя. — Кокрейн улыбнулся, входя в комнату в сопровождении четырех хорошо вооруженных матросов. Один развязал меня, двое других подошли и помогли священнику медленно подняться на ноги. Четвертый обыскал комнату и нашел в полу люк.

— Очень рад вас видеть, мой прием здесь как раз собирался стать теплее, — я указал на жаровню и труп, — а этот персонаж надеялся уговорить меня запеть.

— Боже