Священная война - Джек Хайт

короля покраснели от слез. Он повернул голову в сторону Джона и заговорил хриплым голосом:

— Когда-то я молился, чтобы освободиться от нее, Джон. Теперь она мертва.

— В этом нет твоей вины, ваша милость. Агнес потеряла много волос, а ногти ее пожелтели. Ее отравили.

— Зирних, — прошептал Балдуин название яда. — Я слишком хорошо знаю эти признаки. Это дело рук Сибиллы, я не сомневаюсь. Она — дитя своей матери.

— Что ты будешь делать?

— Аннулирую ее брак с Ги и отправлю ее в Европу. Возможно, Филипп Фландрский все еще захочет ее руки.

— Будет трудно аннулировать брак без патриарха. — Вместо того чтобы заплатить пятьдесят тысяч безантов, которых потребовал Балдуин, Ираклий бежал во Францию. Люди в доках Акры говорили, что видели, как он грузил на свой корабль сундуки, полные золота.

— Тем не менее это нужно сделать. Я недолго проживу, Джон. Я не хочу, чтобы Сибилла и ее муж-дурак плели интриги за трон, когда меня не станет. Я хочу, чтобы она была далеко. И нам нужен мир. — Балдуин протянул руку и нашел руку Джона. Рука короля была изуродована и покрыта белыми узелками. — Я посылаю тебя в Дамаск на переговоры с Саладином.

— В последний раз мы встречались с мечами в руках. Тебе следует послать другого.

— Я больше никому не доверяю. Вильгельм все еще в Риме. Раймунд должен остаться в Иерусалиме на случай моей смерти. Это должен быть ты, Джон. Окажи мне эту последнюю услугу.

Джон кивнул.

— Я не подведу тебя, ваша милость.

— Хорошо. Хорошо. — Балдуин снова повернулся к матери и нашел ее руку.

Солнце поднялось выше, и свет хлынул в окно, осветив ее, отчего ее светлые волосы засияли золотом. Агнес была прекрасна даже в смерти. Глядя на нее такой, Джону было легко вспомнить, почему он когда-то ее любил. Часть его, как он понял, любила ее до сих пор.

— Нам нужно идти, — сказал он, и голос его дрогнул от волнения. — Бдение окончено. Ее нужно отнести в церковь для погребения.

Балдуин кивнул. Он поцеловал руку матери.

— Если бы она не оберегала меня во время моей болезни, я бы, возможно, уже был мертв. В конце концов, она была рядом со мной.

— Была, ваша милость.

Балдуин откинулся в кресле.

— Носильщики!

В комнату вошли четверо мужчин и вынесли его. Когда они ушли, Джон наклонился и поцеловал Агнес в щеку. Она была на удивление холодной. Он смахнул слезу и зашагал из комнаты.

***

Январь 1185 года. Дамаск

Солнце, висевшее над холмами к западу от Дамаска, пылало, как раскаленное железо из кузницы, и тень Джона неслась впереди него, пока он вел своего мула во двор одного из караван-сараев за городом. Конюхи уже ухаживали за верблюдами и лошадьми каравана, к которому он присоединился. Он предпочитал путешествовать с сарацинами, а не с эскортом франкских сержантов, от которых были бы одни неприятности. Хрупкий мальчик не старше семи лет подошел, чтобы забрать мула Джона. Глаза ребенка расширились, когда Джон протянул ему серебряный денарий.

— Позаботься, чтобы ее вычистили, расчистили копыта, хорошо накормили и напоили, и получишь еще один, — сказал ему Джон по-арабски.

— Да, господин. — Мальчик поклонился и увел мула.

— Джуан!

Он обернулся и увидел Дамира, купца, собравшего караван. Тот был одет в дорогие шелка, но широкие плечи и грубые, в шрамах, руки говорили о его солдатском прошлом. Он улыбнулся и протянул ладонь. Джон примкнул к каравану в Акре, где заплатил Дамиру три денария. Остальную часть платы он должен был внести теперь, по прибытии на место. Джон достал из кошеля на поясе золотой безант и положил его на ладонь Дамира.

Дамир хотел было вернуть монету.

— Я не вор. Это слишком много.

— Оставь себе. — Ни для кого не было секретом, что щедрых путников стража каравана охраняет лучше. — Считай это благодарностью за то, что благополучно доставил меня в Дамаск. Надеюсь, мне найдется место в твоем караване и на обратном пути?

— Конечно. Мы выступаем через неделю.

— Тогда до встречи. — Джон направился к воротам.

— Ты куда? Оставайся с нами, Джуан. Сегодня мы празднуем благополучное прибытие.

— У меня дела в Дамаске.

— Тогда тебе стоит поторопиться. Городские ворота закрываются на закате.

Джон взглянул на солнце. Нижний край его уже касался холмов. Он покинул караван-сарай и быстро зашагал по тропе, что вела через сады. Апельсиновые деревья ломились от плодов, и их аромат наполнял прохладный вечерний воздух. Впереди виднелись Баб аль-Фарадис, или Врата Рая. Лишь верхушка их была освещена заходящим солнцем; нижняя часть тонула в тени. В тусклом свете, одетый в пыльный кафтан и куфию, Джон ничем не отличался от любого другого сарацина. Стражники у ворот даже не удостоили его взглядом. Едва он прошел, как услышал за спиной скрип закрывающихся створок. Муэдзины затянули призыв к молитве: «Аллаху акбар! Аллаху акбар! Аллаху акбар! Аллаху акбар! Ашхаду ан ля иляха илля-Ллах!»

Улицы наполнялись людьми, спешившими к великой мечети в сердце города. Джон смешался с толпой. Дворец находился рядом с мечетью. Он направился прямиком к стражникам, охранявшим мост через ров.

— Что тебе нужно? — потребовал ответа капитан стражи.

— Я посланник короля Иерусалима Балдуина. Я прибыл от его имени, чтобы говорить с аль-Маликом ан-Насиром Саладином.

— Король Балдуин, а? — Стражник резко хохотнул. — Следующий прием у Саладина во вторник. Тогда и приходи.

Джон сунул руку за пазуху кафтана, и стражники направили на него копья. Он медленно извлек свиток из тубуса, висевшего на шее, развернул его и протянул капитану. Свиток был исписан арабской вязью и скреплен королевской печатью. Лоб стражника сморщился, пока он, щурясь, разглядывал письмена. Джон догадался, что тот не умеет читать. Это было хорошо. Неграмотные часто питают почти суеверное уважение к писаному слову.

— Здесь сказано, что я — Джон из Тейтвика, настоятель аббатства на горе Сион, архидиакон Храма Гроба Господня и советник короля Балдуина. Я прибыл от его имени для переговоров с Саладином.

Капитан еще мгновение пялился на бумагу, прежде чем свернуть свиток и сунуть его за пояс.

— Проводите его внутрь. Я доложу малику.

Джона отвели в небольшую комнату рядом с дворцовой прихожей. Слуга принес ему воды и чашу с кубиками арбуза. После этого Джон долго никого не видел. Он