Камень глупости. Всемирная история безумия - Моника-Мария Штапельберг

Англии в особенности лечебницы стали «мусорными баками общества», по сути, «закрытыми учреждениями: наполовину работными домами и наполовину тюрьмами» [112]. К середине XIX века лечебницы в основном представляли собой тюрьмы для «безнадежных и неизлечимых случаев» [113], отчаявшихся людей, которые не обязательно были безумными. Поэтому можно с уверенностью сказать, что если когда-либо и была эпоха «Великого заключения» в понимании Фуко, в истинном смысле этого слова, то именно в XIX веке, но при обстоятельствах, совершенно отличных от тех, которые он обрисовал.

Вместе с bona fide[23] душевнобольными в лечебницах содержались всевозможные отбросы общества, отшельники и физически неполноценные: алкоголики, страдающие белой горячкой или допившиеся до слабоумия; люди с серьезными расстройствами или спутанностью сознания; эпилептики; больные третичным сифилисом; больные чахоткой; диабетики; жертвы отравления свинцом или другими тяжелыми металлами; истощенные; умственно отсталые; люди с расстройствами личности; бродяги и нищие; старики, лишившиеся средств к существованию; беременные одинокие женщины, выгнанные своими семьями; по сути, «любой, кого всеми правдами и неправдами – нередко именно неправдами – можно было втиснуть в рамки, установленные законом для “соответствия критериям”» [114].

Кроме того, большое количество пациентов отправляли в учреждения по ошибке из-за самой политики приема: пациентов, страдающих депрессией из-за неизлечимых заболеваний, таких как болезни сердца, чахотка и многие другие состояния, без проблем отправляли в такие лечебницы. Для того чтобы решить этот вопрос, управляющие лечебницами и медицинские учреждения по всей стране обращались к властям с многочисленными просьбами. Например, в выпуске British Medical Journal[24] от октября 1887 года речь шла о том, что имбецилам, эпилептикам и идиотам «в большинстве случаев» не нужно «само лечение в лечебнице» [115]. Похожим образом в письме врача и судьи, опубликованном в журнале The Lancet в ноябре 1900 года, отмечалось: «Дома для душевнобольных построены для безумных: delirium tremensis[25] же – это преходящее безумие, и его можно вылечить путем полного устранения возбуждающей причины. <…> Если Совет попечителей не может принять нищих в таком состоянии, мы, как удостоверяющие судьи, вынуждены отправлять этих бедных людей в лечебницы» [116].

Снижение эффективности лечения

Нет сомнений, что «возникновение лечебниц – история о благих намерениях, обратившихся во зло» [117]. Когда реформаторы в середине XVIII века инициировали создание системы лечебниц, они были уверены, что надлежащее лечение в этих учреждениях вылечит значительную часть сумасшедших и, следовательно, сократит распространенность безумия. Первоначально, когда открылись лечебницы графств, построенные в соответствии с Законом 1845 года, «выздоровление или улучшение состояния пациентов» должно было быть «главной задачей и целью», для которой лечебницы и были предназначены [118].

Однако результат таких идеалистических видений несколько десятилетий спустя оказался совершенно иным, и «мало сказать, что эти ожидания не оправдались. <…> возможно, самой парадоксальной чертой всего процесса реформирования системы остается то, что принятие политики, открыто направленной на реабилитацию, и подготовка профессионалов, обладающих особыми знаниями в этом отношении, сопровождаются поразительным и продолжающимся ростом доли населения, официально признанной безумной» [119]. В результате значительного увеличения числа пациентов условия в европейских и североамериканских лечебницах со временем значительно ухудшились – они не только стали переполненными, но и не развивались с точки зрения методов лечения. В 1859 году английский врач и психиатр Джон Т. Арлидж (1822–1899) писал: «Индивидуальный интерес к пациентам практически отсутствует, <…> огромное количество превращает их во что-то вроде машин» [120]. Вместо лечения пациентов просто размещали в учреждениях, часто подвергая насилию и содержа в отвратительных и ужасающих условиях.

В дополнение к уже перечисленным причинам значительное увеличение числа пациентов также было частично обусловлено неспособностью врачей вылечить большинство находящихся под их опекой, что привело к огромному числу хронических больных. В 1877 году в докладе Палаты общин Специального комитета по действию Закона о безумии было подсчитано, что менее восьми из ста пациентов выздоровеют [121] – таков был точный прогноз.

Поскольку психиатрические лечебницы стали просто исправительными учреждениями, содержащими места для душевнобольных, мало что было сделано для улучшения и без того сомнительного статуса психиатрии как направления медицины. Психиатрия как таковая считалась нижней ступенью программы медицинского обучения, и медицинские работники, как и широкая общественность, обычно смотрели на практикующих ее специалистов с открытым опасением. Психиатрам, вынужденным отчитываться за снижение показателей излечения – несмотря на заслуживающий похвалы медицинский прогресс в целом, – эта ситуация по понятным причинам открывала негативные и мрачные перспективы. В лечебницах, к тому времени огромных и переполненных стариками, помощники врачей тратили все свое время на оказание стандартной медицинской помощи пациентам с обычными физическими расстройствами, тем самым предоставляя доказательства и оправдания того, что они действительно оказывают медицинскую услугу, – поддерживая иллюзию, что душевнобольных действительно лечат. Но, как видно из ежегодных отчетов Комиссии по безумию, помощники врачей также сумели найти способы резко сократить время пребывания в неприятной и часто тревожной компании пациентов, проводя исследования на мертвых. Несмотря на то что такие «исследования» потенциально были «тупиком», вскрытия рассматривались властями как «ключ к интеграции алиенизма и научной медицины <…> только на уже умерших могла стать видимой физическая основа болезни» [122].

Проблему отсутствия терапевтической помощи для душевнобольных усугублял тот факт, что управляющих лечебниц не оценивали по успешности лечения и количеству выздоровевших пациентов, «и это, вероятно, к лучшему, поскольку имеющиеся данные свидетельствуют, что, согласно этим критериям, врачи лечебниц почти все выполняли свою работу плохо» [123]. Вместо этого их оценивали по работе, связанной с бесконечными рутинными административными задачами, указанными в законах о психическом здоровье. Несмотря на то что существовало всего шесть постоянных комиссаров, которые контролировали лечение от 60 000 до 70 000 душевнобольных, любые нарушения, «все самоубийства и внезапные неожиданные смерти были предметом беспокойства и тщательного расследования» [124], чтобы любой ценой предотвратить повторение ужасных злоупотреблений, которым подвергались пациенты до принятия Закона о лечебницах для душевнобольных 1845 года. Однако из-за необходимости соблюдать строгие административные правила и процедуры у врачей психиатрических лечебниц пропало желание проявлять инициативу и находчивость, а жизнь пациентов, хоть и находилась под защитой, стала мрачным и безнадежным существованием – «сохранение жизни пациента стало самоцелью» [125].

Между тем тяжкие обязанности по ежедневному общению с пациентами были возложены на санитаров, которые сами происходили из низших социально-экономических слоев населения и которые в обмен на долгие часы, проведенные в тесном, неприятном контакте с душевнобольными, часто ведущими себя неподобающим образом, не получали никакого признания, лишь незначительное финансовое вознаграждение.

«Рассадники и фабрики безумия»

Из-за отсутствия влияния «здравомыслия» в лечебнице проблемы многих пациентов усугублялись, в результате чего они «подпитывались» вымыслами и заблуждениями других пациентов. В 1859 году в своей