Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

мистике, от научного осмысления диалектической реальности – к художественной (в самом широком смысле) встрече с нисходящим эманационным, которое, захватив нас, может увлечь в восходящий экзистенциальный поток; а там, кто знает, может быть, повезет, и мы приблизимся, интуитивно ощутим тварную область Тайны и интенциально ею проникнемся.

Давайте простодушно разделим «порыв» Бергсона на две части: «первоначальный порыв жизни» и «жизненный порыв» – и первый отнесем к осевому движению жизни, а второй – к радиальной трансценденции. Давайте Тейяра де Шардена будем воспринимать как палеонтолога и феноменолога, а Бергсона – как трансцендентолога и «философа жизни».

Давайте честно скажем себе: мы только феноменальное исследовательски наблюдаем, и, лишь ормологически подойдя к нему, то есть попытавшись трансцендентально опознать, какие потребности удовлетворяет то или иное поведение, животное и человеческое, мы можем возвыситься до интуитивной догадки о жизни-в-себе, единосущественно растительной, животной и человеческой.

Глава двадцать первая

Гора Жизни

§ 198

Второе преимущество ормологического подхода я вижу в том, что с его помощью можно исследовать действительно Всемирную историю, то есть совокупную историю развития жизни, а не только экономического, политического и духовного движений человека и человечества. Из известных мне философов, кажется, только Шопенгауэр догадался, что «на историю можно смотреть как на продолжение зоологии»1. Но сам он не потрудился так посмотреть. А историкам, как я понимаю, и в страшном сне не приснилось бы начать свое «всемирно-историческое» рассмотрение с появления амебы или хотя бы с возникновения мощных, воистину семейных и династических муравьиных империй.

Но, господа, положа руку на сердце, ежели без муравьев, без гусей и галок, без крыс, павианов и шимпанзе, то какая же это Всемирная история – так, в лучшем случае общечеловеческое становление и развитие, главным образом в социально-экономической сфере.

В конце девятнадцатого и на протяжении двадцатого века стали появляться историки, которые в своих исследованиях специфически человеческого движения попытались использовать правила и закономерности эволюционной теории. Но этих дерзостных антропоэволюционистов, во-первых, можно по пальцам пересчитать. Во-вторых, у общей теории эволюции они позаимствовали лишь некоторые правила и принципы, а многие продуктивные законы и закономерности упустили (например, правило рекапитуляции, концепцию конвергенции, теории метаболизма и биоценозов). В-третьих, будучи ормологически неаккуратными, они часто смешивают и путают витальное, социальное и идеальное в человечестве (особенно Гумилев этим отличается) и, как мы видели (см. § 140), склонны тотализировать одно автономное движение жизни, этногенез или социогенез (как Тойнби), выдавая его, в худшем случае, за весь антропогенез, а в лучшем – считая его осевым направлением в человеческой истории. Гегель бы им объяснил, Маркс бы им показал. Но эти великие люди, Маркс и Гегель, тоже отъявленные тоталитаристы. И сколько бы они ни объясняли и ни показывали друг дружке, общей антропологической картины мы так и не получим.

Поймите меня правильно, я вам пока ничего не предлагаю. Но меч Евриала я с благодарностью принял и предварительно его рассмотрел с тем, чтобы, совершив антропологическое нисхождение в мир животных, встать затем на собственно человеческий склон и там, как говорится, с Божьей помощью и общими усилиями историков, политологов, социологов, психологов, богословов, философов и даже искусствоведов, но прежде всего на свой собственный страх и риск, попытаться…

Мне сейчас все труднее и труднее разговаривать с вами, так как очень быстро светает и у меня почти не остается времени…

Я хотел сказать, что, пройдя в следующей книге зооантропологи-ческую выучку и изучив на животных базовые закономерности ормологии и ормогенеза, я в дальнейшем попытаюсь применить их в исследовании статического и динамического человечества. Я попытаюсь реконструировать общий человеческий филогенез в его теснейшей диалектической связи:

(1) с общебиологическим эволюционным движением;

(2) с историческим онтогенезом, рекапитуляционно протекающим в наших собственных индивидуальностях;

(3) с девятимерным ормогенезом, распадающимся на автономные и специализированные движения основных потребностей, например, тео; пайдо– и софогенезы (развитие соответственно религиозного, художественного и философского познания), охло– и кратогенезы (эволюцию обществ и эволюцию режимов власти);

(4) с циклическими движениями, происходящими на феноменальной периферии человеческого ортогенеза, которые Тойнби и Гумилев называют «ритмами» и «возрастами», но я их буду наблюдать не только в этнических и общественных восхождениях, но также в циклическом развитии религии, искусства и философии внутри общих и линейно-поступательных стадий различных спектров эйдогенеза;

(5) с тем, что Гумилев именует «пассионарностью», Тойнби – «творчеством», а я пока условно назову «креатогенезом», имея в виду тройственное проявление изменчивости, наследственности и отбора в экономическом, политическом и духовном творчестве человека и человечества, в созидании, распространении и усвоении совокупной и индивидуальных культур;

(6) с судьбами отдельных племен, народов, наций, империй и т. п., прокладывающих свои тропы, дорожки, дороги, магистрали по склонам Горы Жизни…

Зря я, наверное, забегаю вперед, так как вот-вот рассветет, меня остановят и прервут…

Но, пока не прервали, скажу, что предложу вам рассматривать не только этносы, как Гумилев, или общества, как Тойнби, или культурно-исторические типы, как Данилевский, которые, если человечество систематически принять за царство, для типов слишком мелки. Похоже, я предложу вам другую поисковую метаметафору.

§ 199

У всякой горы есть склоны. Вот и я вижу, как после вавилонского смешения языков и разделения племен человечество начинает восходить по одной Горе, но по разным ее склонам. Склоны пусть будут моими динамическими и типическими таксонами.

На данный момент я различаю три склона и три грани человеческого анабасиса: Западный и Восточный, которые в культурологии принято называть соответственно западной и восточной метатрадициями, и Южный, куда я бы предложил отнести те движения, которые ныне проявились в образе мусульманских народов и наций. Северный склон я пока не вижу совсем. И, разумеется, лично мне понятнее и знакомее Западный склон, на котором я живу, экономически, политически и духовно.

Как вы поняли, «культурно-исторический тип» для меня – это не народ и не нация, а тот склон Человеческой Горы, по которому восходят различные народы, нации, цивилизации, конфессии и церкви. В русском языке слово «склон» еще тем хорошо, что носит в себе ормологическую тональность: склон, склонность – слышите?

§ 200

Как на Дантовской горе Чистилища, на моей исторической Горе есть друг над другом расположенные круги. Я вижу девять кругов, сообразно девяти группам потребностей.

Я предлагаю называть эти круги-сферы макамами, как это делали суфии. И в музыке есть такой термин, «макам», означающий положение пальца на грифе струнного инструмента.

В ормологическом понимании макам – это станция, стадия, ступень преимущественного доминирования какой-то одной человеческой потребности: скажем, в макаме-1 доминирует акрос, в макаме-2 – трофос, в макаме-3 – эрос и так далее.