Анна Антоновская - Ходи невредимым!

– …Не время торговать!.. Пануш-джан, угощаю, люля-кебаб! Выпьем! Выпьем!..

Вардан теснее прижался к стене. Голоса, шумные, задорные, то удалялись, то приближались. Опасно, но если не я, Вардан, дам знать Моурави о Тбилиси, тогда кто?

Скрипнула дверь. «Нездешний», – определил Вардан вошедшего, оценивая в четыре пятака старенькую рясу.

– Недорогую парчу? А разве парча сейчас не дороже человеческой жизни?

– Да защитит меня святая матерь, такая и даром не нужна!.. Сотворил господь человека по подобию своему…

– Масхара! Ты как смеешь смеяться?! – орал за дверью начальник гзири.

– Ваша! Ваша, батоно гзири!..

– …и жизнь его да возвысится над суетой сует, – продолжал, несмотря на шум улицы, священник.

– Хорошие слова, божьи, говоришь, но время сейчас скорее для рыка каджи.

– Веруй, сын мой, веруй – и придут к тебе…

– …тащи, тащи в «Золотой верблюд»!.. Го… го… го!..

– …"Все от Савы приидут, носяще злато, и ливан принесут… и дом молитвы моея прославится…"

– Э, Гурген-джан! Что, как столб, стоишь? Пойдем выпьем!

– Где наш староста? Где Вардан-джан?.. Что?.. В лавке?! Не время торговать!..

– Из далекого места изволил прибыть, преподобный?

– Из Самцхе-Саатабаго.

Вардан насторожился.

Внезапно ватага подмастерьев ворвалась в лавку:

– Выпьем, Вардан-джан, не время торговать!

Увидев священника, рванулись к нему:

– Благослови, отец, веселое вино! Выпьем!

Наполнив две чаши, поднесли Вардану и священнику:

– Мравалжамиер!.. Таши! Таши!

Кто-то пустился в пляс. Притворно хмурясь, Вардан подбородком кивал на священника. Ватага с выкриками «таши! таши!» вывалилась из лавки. Вардан, будто от досады, поморщился и поплотнее прикрыл дверь.

– Наверно, серьезное дело, отец, имеешь, раз так рискнул… Не для всех здесь ворота без скрипа отворяются…

– Дщерь князю Шадиману привез и письмо к нему от благочестивой госпожи Хорешани. Осенило ее дар уготовить церкви. Изрекла чистыми устами: "Нет благолепия в служении, если ряса не отвечает величию неба… и дерзаю думать, богу смиренная молитва во всякой одежде угодна, но прекословить не решился.

– Удостоился и я знать добрую княгиню Хорешани. Жаль, за азнауром замужем… долго ее отец, князь Газнели, не смирялся.

– Суета сует! Лучше азнаурского не создал господь сословия, – врагов Христа сражают. Да ниспошлет господь бог им удачу!..

– Э-э, люди, на аспарези спешите! – надрывался глашатай.

– Такое, отец, не советую здесь громко говорить, можешь себе повредить.

– Истинно, жизнь моя в божьих руках. Правду никто не принудит сокрыть… Уразумел я, нет у тебя дешевой парчи.

– Пусть у врагов Христа ни дешевой, ни дорогой не будет!

Вардан запер на задвижку дверь, вышел в темный чуланчик, открыл ключом нишу и, выбрав три куска парчи, вернулся к прилавку. Под доносящиеся крики и чьи-то вопли священник с восхищением смотрел на переливавшуюся золотом и серебром парчу:

– Благодать господня! Умудрил людей вездесущий сотворять подобную красоту! Но, мой сын, богатство сие не мне предназначено…

– Еще цену не узнал, отец, уже недоволен… Парча стоит ровно половину монет, пожертвованных княгиней Хорешани…

Немало удивился священник, узнав стоимость парчи: действительно, можно вернуть княгине почти четверть полученного. Он сказал об этом Вардану как раз в тот миг, когда купец со вздохом вычислял убыток от этой продажи.

«Но Хорешани направила ко мне не в меру честного священника, – размышлял Вардан, – значит, еще поручение есть. Все же с ним осторожность, больше, чем с мошенником, нужна, – слишком открытый». И Вардан равнодушно спросил, не имеет ли еще какие-либо желания служитель неба.

Обрадованный вопросом священник переждал, пока мимо дверей не промчалась ватага орущих подмастерьев, и извлек из кармана рясы свернутый платок.

Вардан и бровью не повел, но был ему слишком хорошо знаком орнамент осколка. "Следовательно, Моурави знак посылает, что получил кальян и еще нуждается в сведениях о тбилисских делах. Знает ли священник об этом? Нет, робко просит достать кувшин такой же расцветки… «Сам нигде не нашел…» Еще бы!

– Твоя правда, отец, я всех знаю, может, и помогу. Но почему только такой расцветки? Можно лучше найти.

– Нет, нет, сын мой, не ищи лучшей! – священник, краснея, путано объяснил: – Разбила она… и непременно такой просила отыскать…

– Отыщу… Долго пробудешь здесь?

– Князь Шадиман сказал, после вторичной беседы отпустит… Еще надеюсь сподобиться святого отца лицезреть… Вот, сын мой, хула с твоих уст сорвалась на азнауров, а благодаря им церковь моя первой стала.

– Об этом, отец, тоже советую не рассказывать, особенно у святого отца… Царю не покорны – значит, враги. Наверно, тебя будут спрашивать о… о жизни Саакадзе…

– Если спросят, не оскверню уста ложью.

– Прошу, отец, – взмолился Вардан, – никому не рассказывай, что у меня парчу нашел!.. Узнают в Метехи, княгини потребуют на каба себе, а цену половинную платят, убыток мне большой… лишь для церкови решил эти три куска держать… Я отмерю тебе, отец, сколько сторговал… Но советую взять вместе с кувшином – в день, когда покинешь Тбилиси.

Священник заверил, что поступит по совету купца, и, немного помявшись, попросил помочь достать ему казахскую плетку для…

Не дослушав, Вардан поспешно открыл дверь:

– Э-э, Гурген!

Нехотя оторвавшись от подмастерьев, в десятый раз передававших подробности боя в Лоре, слышанные от рыжебородого сатаны, Гурген вошел в лавку с пылающими от удовольствия глазами. Поклонившись священнику, он внимательно выслушал многозначительный приказ Вардана:

– Понял, Гурген, какой товар нужен?.. Пусть Сиуш лучшую плетку сделает. Скажи: из Самцхе-Саатабаго служитель церкви прибыл… Должен угодить… рукоятку из слоновой кости пусть ввинтит…

Через серебряные нити занавески и цветную синель проникло утро, скользнуло оранжевой полоской по полуоткрытым деревянным створкам, где хранилась лечаки, по бохче – атласному платку, расшитому золотом, по небрежно брошенным на табуретки изумрудным шальвари, кинуло блики на маленькие сафьяновые коши, заиграло бисерными кисточками малиновых подвязок, подкралось к несмятому покрывалу, белизной глади соперничающему с ледником, и коснулось полуопущенных густых черных ресниц.

Магдана с трудом открыла глаза и, недоуменно озирая опочивальню, резко приподнялась на локтях. Под узорчатой кисеей рубашки неровно подымалась девичья грудь. Грустная улыбка тронула уголки губ Магданы, и она ладонью заслонилась от яркого света, словно стремилась сберечь какие-то сладостные видения.